|
Да, это была принцесса, великосветская дама – безжалостная, жестокая, ужасно капризная и обожавшая кровавые игры. Все остальное – идеи, причины, политические теоремы – было слишком сложно и нереально, несколько неприятно, и как только подходило время метать бомбы и убивать, чтобы осчастливить «ее», «она» – проклятая распутница – прекрасно знала, что есть мужчины, которым это по вкусу и которые без ума от женщин, что мучают их и требуют невозможного, и «она», конечно же, была из разряда этих шлюх. И упаси Бог открыто покритиковать «ее», сделать какое-либо нелестное замечание: Арман тотчас менялся в лице, словно она оскорбила его родную мать, и одаривал ее таким холодным взглядом, что Анетта приходила в полное замешательство.
– Короли, правительства, полиция, генералы – вот кто ежедневно наводит порчу на человечество, – говорил он, яростно комкая газету. – Оно отдано на откуп их зверским аппетитам, оно не в силах защитить себя, тогда как пресса подавляет его крики, а духовенство призывает к покорности. Анетта пожала плечами: – Ты же не знаешь, возможно, ему это нравится? Он взглянул на нее так свирепо, что у нее все похолодело внутри. – Прости, милый, я сама не знаю, что говорю. Мне еще столькому нужно научиться… «Как странно, – размышляла она, проводя кончиками пальцем по его красивому страстному лицу, склонившись над его фанатичными, жгучими, обиженными глазами, – как странно, он так же безнадежно увлечен своей шлюхой, как я им, каждую минуту он рискует быть уничтоженным этой слишком большой любовью, так же как я своею, он выше всего ставит свободу и тем не менее не может освободиться, я критикую его слепую привязанность, а сама не в силах избавиться от своей». Все ее опасения рассеивались, как только она вновь встречалась с ним. Отдаваясь ему, она испытывала такое счастье, что не вызывавшие сомнения доводы покончить со всем раз и навсегда становились лишь жалкими теоретическим построениями, не имеющими ничего общего с реальностью; и сам Арман, когда обнимал ее, когда вкушал наконец эту живую, доступную, осязаемую реальность, которую можно было прижать к себе, ощутить со всей полнотой, когда переживал этот внезапно материализовавшийся абсолют, то отдавался страсти с таким жаром и такой нежностью, что она забывала даже о том, что хорошо знала: все это лишь минутная передышка, отдохновение опустившегося на землю звездного странника. Они соединялись тогда на краткий миг в счастливой банальности. – Я люблю тебя, ты знаешь. – Молчи, Арман, а то она услышит… – Кто? – Та, другая. – Не понимаю. – Брось, Арман, ты прекрасно знаешь, о ком я. Человечество. Он смеялся, играя ее волосами. – Не преувеличивай. А то я подумаю, что ты ревнуешь меня к нему. – Знаешь, у него повсюду свои шпионы. Они могут на тебя донести. В такой-то день такой-то субъект любил женщину в таком-то месте. Злостное преступление. Свобода, Равенство и Братство были там и могут засвидетельствовать. – Ну и что дальше? – Дальше… не знаю. Тебя предадут суду. – И оправдают. – Вот видишь, ты не любишь меня… – Человечеству я скажу: я люблю одну женщину, она разделяет наши взгляды. Отважная, умная, верная боевая подруга… Серьезно, скоро я попрошу тебя помочь нам. Все складывается в нашу пользу. Репрессии ужесточаются. Рабочие страдают больше других и автоматически примыкают к нам. Она задумчиво смотрела на него и вздыхала. «Боже мой, – размышляла она, – зачем я связалась с идеалистом, зачем не влюбилась в свинью, как все? Не было бы никаких хлопот!» Но она знала, что это неправда. |
