Ученик принес ведро с однодневными цыплятами, лягушками и ящерицами. Орел встрепенулся и замахал крыльями.

— Ку-ии-ил, — просвистел он. — Псиит-ю, псиит-ю.

— Тише, тише, — успокаивал его сокольничий.

Зима подходила к концу, однако морозы, рисующие на стеклах прекрасные серебряные узоры, еще посещали Каэрмелор. Каждый день, поднимаясь, солнце походило на желтую розу, а когда заходило, лепестки цветка становились красными. Конец зимы чувствовался во всем. На деревьях набухли почки, обещая в скором времени пышную зелень и обильное цветение. Легкий ветерок дышал ароматом весны, а солнце окрашивало проснувшуюся землю в золотистый цвет. Лес Глинкут наполняло оглушительное пение птиц.

Рохейн, запрокинув голову, с упоением слушала прекрасную музыку пробуждения природы. После многочисленных попыток смыть краску Дайанеллы ей наконец это удалось, и волосы приобрели натуральный цвет.

Иногда Рохейн и Торн выезжали в поле вместе со свитой и охотничьими птицами. Король с Аудаксом охотился на уток, гусей или белых куропаток. Орел был опытным охотником, владеющим множеством различных тактик. Он взмывал высоко в небо, и хитрую птицу невозможно было разглядеть с земли, а ему, напротив, был заметен каждый движущийся предмет на большой площади. Выбрав жертву, орел внезапно появлялся из-за холма в нескольких ярдах от добычи. Или начинал атаку с длинного, медленного снижения до высоты в четыре мили над жертвой. Но самым зрелищным моментом было, когда он со сложенными крыльями камнем падал на добычу с высоты нескольких сот футов, начиная планировать только над самой землей. Орел расправлял крылья и хвост и откидывал голову назад, чтобы эффективнее затормозить, одновременно выставляя вперед ноги с мощными когтями. Он никогда не промахивался.

Рохейн сделала открытие.

Оно относилось к ее снам — воспоминаниям о трех лицах, крысах и белой лошади. После возвращения из Башни Исс и неудачного похода к Призрачным Башням она поняла, что ей снится Эрис.

Именно пейзажи Эриса вырисовывались в памяти, и только. Никакой истории, ни одного человека, только названия стран, городов и деревень. И еще очертания местности.

Каким-то образом знание о трех измерениях мира просочилось в ее память. Четвертое — время — пока отсутствовало. А оно неумолимо приближало Рохейн ко дню помолвки.

На полянах Глинкута под лучами весеннего солнца девушка провела много приятных минут, разучивая изящные танцевальные па с партнером, двигавшимся по пружинящему торфу так легко и непринужденно, что она могла поклясться, что его ноги не касаются земли. Рядом с ней был любимый, готовый после каждого пируэта подхватить ее и закружить, как ребенка, так что юбки становились похожи на распустившийся цветок камелии. Он прижимал Рохейн так тесно, что, казалось, сердце Торна бьется в ее груди. Длинные густые волосы пахли хвоей, а под слоем дорогой ткани плечо было твердым как сталь.

Заходящее солнце отражалось в глазах влюбленных.

Рохейн одновременно переполняли любовные муки и счастье. От Торна исходила ответная волна чувств.

Парад Цветов прошел, была официально объявлена и отпразднована помолвка. Бал был великолепен, на нем присутствовало не менее тысячи самых именитых гостей из всего Эриса. Будущая невеста казалась маленьким солнцем, а жених, напротив, великолепным воплощением ночи.

Праздник был чудесным. Рохейн сидела на возвышении под балдахином по правую руку от Торна, деля с ним одну тарелку и бокал. На столе перед виновниками торжества стоял вырезанный в виде лебедя торт, покрытый тремя тысячами перьев, сделанных вручную из сахарной пасты.