Выйдя наконец на большой проспект, он остановился и некоторое время просто стоял столбом, раздираемый дикой яростью и одновременно изумленный. Выходит, Фанни хотела, ждала чего-то большего от жизни, того большего, о существовании которого он сам не подозревал до недавних пор, пока не ощутил это с Чарити Стэндинг. И снова неотступное воспоминание об этой девушке поднялось в его душе, так что он вдруг задохнулся и гнев его отступил, а отчаяние стало еще глубже. Но любовь упорно продолжала жить в его сердце и не отпускал вопрос: почему?

— Должно быть, во Вселенной существует какой-то еще не открытый закон, — сообщил он самому себе с тоской, — в соответствии с которым дела никогда не бывают настолько плохи, чтобы не могли стать еще хуже.

Не прошло и семи дней, как у него отпали всякие сомнения в истинности этого нового, угаданного им закона. Кредиторы шли один за другим, разочарованные клиенты наводняли его контору в южном Лондоне, и несколько раз дошло до того, что ему пришлось укрываться от них у себя дома, чтобы получить хоть небольшую передышку. Однако получил он только новую гигантскую порцию неприятностей.

Леди Кэтрин, нимало не смущаясь, засыпала его добрыми советами, касательно как его особы, так и устройства дома, начиная с питания — обилие сырых фруктов оказывало на него самое губительное воздействие! — и кончая постельным бельем и убранством парадной гостиной. Царственный Цезарь, сразу же невзлюбивший Рейна, усвоил себе неприятную привычку неожиданно вскакивать во время завтрака на стол и хватать с тарелки Рейна лососину и вообще все съедобное, причем при появлении хозяйки кот всем своим видом выражал, что стал жертвой несправедливых репрессий.

Днем Рейн укрывался в клубе, а вернувшись домой, принимался ворчать на Эверсби, требуя, чтобы дворецкий предпринял что-нибудь в связи с тем, что в доме пахнет, как в зверинце. Леди Кэтрин, слыша такие заявления, сразу обижалась и принималась объяснять, что коты тяжело переносят переезды и что они всегда метят новую территорию, иначе не чувствуют себя дома.

Ровно через неделю после возвращения в Лондон Рейн сидел в своем кабинете, весь покрытый кошачьей шерстью и с глубокой царапиной на руке, которую получил, пытаясь отвоевать у кота свою сдобную булочку за завтраком. Что еще хуже — он стал потихоньку понимать, что властная бабушка, похоже, вовсе не торопится публично признавать его в качестве внука. Старуха переселилась к нему только потому, что промотала все свои деньги. За прошедшие семь дней она ни разу и словом не обмолвилась о том, что собирается представить его кому-нибудь, ввести в круг своих друзей. Но его даже не огорчило это открытие. Все его честолюбивые планы проникнуть в высший свет и выгодно жениться канули в Лету, а сердце осталось в Девоншире.

Он сидел, погруженный в эти мрачные мысли, принюхиваясь к едкому кошачьему запаху, проникшему даже в эту святую святых, его кабинет. Дела его шли хуже некуда, он так извелся и исхудал, что стал сам на себя не похож, здравый смысл и деловая хватка покинули его. Он не мог получить женщину, которую желал, и не в силах был избавиться от той, которую на дух не переносил. Каждое утро ему приходилось отвоевывать свой завтрак у кота, и дом его пропах мочой!

Может, старая леди Маргарет права и дело лишь в том, что он самый невезучий человек на земле?

— О, барон, не стоит переживать из-за пустяков. — Чарити подалась в своем кресле вперед, рассматривая последнюю из бабушкиных китайских чашек, разбитую на тысячу кусков. Она подняла глаза на барона, который, весь багровый, тщетно пытался спустить забинтованную ногу с груды подушек и собрать осколки.