Однако, в тот момент думать мне не приходилось, а надо было скорей доводить дело до разгромного конца. Ведь главное не форма внешности, а содержание внутренней утаённости. Ещё со школы помню. С тем и полез на приступ. Дело знакомое. Это не по лесу скитаться. Попутно думаю, надо и Лидию в чувство привести, а то проспит человек всё царствие небесное.

Только будить подругу не очень-то и пришлось. Едва я свой интерес почувствовал, как Лидия не то что в память вошла, а прямо из ума вышла. Я и слова не сказал, как она, не посоветовавшись со мной, вдруг заверещала недорезанным подсвинком, да и стряхнула меня с себя, словно предмет неодушевлённого значения. И прямиком на отдыхавшую в непорочном сне старушонку. Да ещё огорчила меня кулаком по морде. Я и сопли не успел вытереть, как под моим телом продукт древних цивилизаций пробудился и, подумавши о моём извращённом к нему отношении, одной старческой клешнёй пустила мне юшку со второй ноздри, а другой ухватилась за все мои мужичьи принадлежности, да с полным обхватом, словно заскорузлое путо коровью оконечность. И ведь выдрала бы старая ведьма все мои стебли и побеги, не успей я прытко усохнуть всем телом и вовремя вылететь шелудивым псом из этого гадючьего гнезда прелюбодейства. А карга в догон разродилась такой старорежимной словесной напраслиной в мой адрес, что даже Лидия перестала голосить, уйдя во внимание к нецензурности мата.

До утра сверкал я голым задом среди деревьев и кустарников и кормил оголодавших комаров. И не было мне пути ни назад, ни вперёд. И даже заплакал я, севши ненароком на муравейник, о своей горькой любви к сладкой ягоде. И чуть было не повесился на суку, как герой-полюбовник, несмотря на свой неприбранный вид. Но не успел. С восходом солнца просветлел бабий ум, и стали звать они меня, приглашая в дорогу. Знать, взяли в толк, что без моего сопровождения не выбраться им из лесных завалов, а иначе придётся остаток дней дичать среди осин и берез, отнимая пропитание у лисиц и зайцев. Помягчел я тогда душой и вышел на их печальный зов.

Одевался я уже безо всякого стеснения, словно в кругу семьи. А когда перекусили всё той же ягодой, то снова тронулись в путь. Воспоминаниями, понятное дело, не делимся. Так, молчком, и шли до полудня. Да в штанах-то мне чего не двигаться? Гнус не донимает, и шаг широкий, ничего по колену не стукает.

Пообедали малинкой. Идти стало легче, хоть песни пой на свежем воздухе. Но тут как раз новый бабий бунт подоспел, так как я их к давешнему шалашику вывел. Такая вдруг памятливость во мне объявилась. Шуму, конечно, было много, но до драки дело не дошло. Всё-таки не ночное время, и я им не дался, отбежав на полверсты.

Когда страсти поутихли, бабьё командование на себя взяло. А мне и легче, хоть голова отдыхает от маршрута. Так далее и продвигались. Они путь выбирали, а я ягоду отсыпал, чтоб корзина рук не оттягивала.

Под вечер вышли к знакомым местам. Я шалашик малость подновил. Малинкой, хоть и не лезла, поужинали и спать завалились. Подруги внутри, но и про меня не забыли. Тоже лапок постелили, но снаружи. Ладно, не гордый. Калачиком свернулся и стал строить планы, как Лидию из укрытия выманить. Только слышу, они дежурство устанавливают, чтоб от меня вовремя отбиться как от психически-маньячного паразита. Хотел было в ответ на этот сговор уйти в одиночку куда глаза глядят, но пожалел длинноволосых. Всё-таки не мало дорог вместе пройдено и сколько ещё предстоит.

Утром ягоду пожевали и снова в путь.