Но Шер только снова повторила свое «угу».

Я видела, что она не хочет это обсуждать. Но Тереза, которая обожает пришпоривать дохлую лошадь, все не отставала, и я наконец не выдержала:

– Что это за угуканье?

– Теперь так говорят, – объяснила Зуки. – Моя сестра рассказывала, что племянница доводит ее своими «угу» до белого каления. Она так отвечает на все вопросы.

– Звучит по идиотски, – проворчала я.

Иногда, когда оказывается, что я не в курсе того, как говорят на воле, или не знаю каких нибудь новых прибамбасов, которыми все давно пользуются, мне становится тошно. Как будто меня выкинули из жизни.

Шер встала и молча вышла. Она старалась не расстраивать меня, но я и так знала, что наши отношения никогда не станут прежними. Это невозможно. Шер уходит отсюда, а я остаюсь здесь навсегда. Когда кто то из семьи выходит на волю, это трудное время для меня, но никогда еще мне не было так больно.

Решение о ее освобождении было принято, и мы это отпраздновали, но последний ужин с Шер был одновременно радостным и горьким. Тереза пыталась шутить, говорила что то о Тайной вечере, но смех был принужденным, а улыбки – грустными. Утром Шер выходила на волю. Для нее наступали новые, счастливые дни. Никто не знал, что говорить. Шер не могла не радоваться, а мы не могли не завидовать ей и не грустить о потере подруги. Такой конфликт эмоций трудно выразить словами.

За ужином я изучала лицо Шер. Что она чувствовала, зная, что в последний раз ночует за решеткой, на убогом матраце, слыша шаги охранников? Что бы чувствовала на ее месте я? Я не могла этого представить и никогда не узнаю… Как бы то ни было, ее лицо оставалось непроницаемым.

Одно время я надеялась, что Шер изменится за эти четыре года. Однако теперь мне стало ясно: ее наказали, но не исправили. Казалось, она изголодалась по любимому занятию. Никто не говорил этого вслух, но я знала: все думали – или даже надеялись, – что Шер скоро к нам вернется.

– Что ты собираешься делать, Шер? – поинтересовалась Дженнифер.

После истории с телефоном они если не подружились, то хотя бы стали нормально общаться. Шер часами сидела у них в камере, массируя Зуки отекавшие ноги и разговаривая с Дженнифер о ее работе, об Уолл стрит и подобных вещах.

– Не беспокойся обо мне, Дженни, – улыбнулась Шер своей дьявольской улыбкой. – У меня свои планы.

– Какие?

– Я подумываю, не стать ли мне брокером ценных бумаг, как ты, – ответила Шер. – Я считаю, что ты и твои приятели с Уолл стрит открыли законный способ воровства. Просто вы одеты лучше, когда этим занимаетесь, вот и все.

Дженнифер невесело рассмеялась, затем пожала плечами.

– Не думаю, чтобы бывший заключенный имел право стать брокером, но если тебе потребуются рекомендации, я к твоим услугам.

Шер смотрела Дженни прямо в глаза. Я знаю, ей было очень стыдно, что она попалась копам на крючок, это задело ее гордость. За долгие годы карьеры ее не раз арестовывали, но срок она получила впервые.

– Спасибо, Дженнифер, – холодно ответила Шер. – Но ты уже и так очень помогла мне, сама этого не зная.

Мне надо было тогда сложить два и два и догадаться, что произойдет дальше, но эмоции туманят мозги. После слов Шер наступило неловкое молчание, нарушенное Терезой.

– Давайте выпьем, – предложила она, разливая виноградный сок. – За что будем пить?

И все посмотрели на меня, как будто я платный распорядитель на празднике.

– Вы знаете, – начала я, подумав, – что я уже давно не видела своих дочек. И у меня тяжело на душе, когда я думаю о том, как они выросли и изменились без меня.

Я замолчала и плотно закрыла глаза. Иногда это помогает остановить слезы.