Жестом Соболи дал понять, что его речь окончена. Тотчас же два матроса наклонили доску и мешок покатился вниз. Достигнув края, скорбный груз на мгновение задержался, словно умерший решил попрощаться с командой. Потом громкий плеск, напоминающий всхлип, донёсся из-за борта и лишь быстро расходящиеся круги отметили место последнего упокоения погибшего моряка.

Доску вернули на место, однако матросы не торопились расходиться по местам, выжидающе поглядывая на капитана. Наконец один из старшин подошёл к нему и глухо покашливая, произнёс:

— Капитан, церемония погребения требует, — он замялся, оглянувшись, в поисках поддержки, — Ну, в общем…

— Я не какой-то сосунок, который первый месяц мочит хвост в море и отлично знаю, чего требует церемония, — громко, так чтобы услышала вся команда, сказал Джонрако, — Но мы находимся в самом начале пути и многие из вас ещё не успели отойти от вчерашней попойки. Если команда получит ром, то к полудню Чёрт окажется во власти настоящих чертей. Я обещаю, в первом же порту, вместе с вами почтить память Чалли.

Старшина, воодушевлённый протестующим гулом, попытался возразить, но капитан оборвал его протест:

— В каком месте я неясно высказался? — он набычился, наступая на команду, — Если замечу, что кто-то сумел нарезаться без разрешения, выброшу мерзавца за борт! Вы меня знаете, шутить не стану! Недовольные могут списаться на берег в ближайшем порту, держать никого не стану. А теперь — за работу, живо!

Недовольно ворча, команда принялась разбредаться по местам и неизвестно, чем больше оказались расстроены матросы: смертью друга или капитанским запретом. Не обращая более внимание на ворчание, Джонрако поднялся по трапу на спардек и стал рядом с пассажиром. Потом, не глядя на парня, Собболи сказал, подставляя багровую физиономию свежему ветерку:

— Плохо дело, приятель! — он невесело хмыкнул, — Команда начинает возмущаться в самом начале рейса. Знавал я одного шкипера, который игнорировал подобное. В конце рейса он управлял своей лоханью, раскачиваясь на рее. Случись такое и мне совсем не потребуется продление жизни.

— И что же требуется предпринять, чтобы нормализовать ситуацию? — с искренним интересом поинтересовался Хастол.

Капитан лишь рассеянно пожал плечами. Он, с некоторым недоумением, взирал на происходящее внизу. Из недр трюма, на палубу вывалился маленький толстый человечек, обряженный в странную одежду всех цветов радуги. Половина круглого лица была измазана белым порошком, судя по всему — мукой, один глаз полностью заплыл, а обе крохотных пятерни покрывало нечто липкое и красное.

Человек, раскачиваясь, подобно маятнику, стоял на палубе и судя по растерянной физиономии, никак не мог сообразить, куда его занесла судьба. Кроме того, приступ икоты, время от времени, вынуждали неизвестного буквально подпрыгивать на месте. Наконец, странный персонаж просеменил к борту и перегнувшись, долгое время просто смотрел вниз. Когда коротышка повернулся на грязном лунообразном лице застыли испуг и отчаяние. Матросы, и без того тыкающие в человечка пальцами, мало помалу начинали расплываться в широких ухмылках. Толстяк плюхнулся на колени и воздел руки вверх.

— О боги, где я?! Почему вокруг море? Я что, на корабле? Как я здесь оказался?

Громогласный хохот десятков глоток оказался единственным ответом этому отчаянному призыву. Покачивая головой, толстяк внезапно уставился на свои руки и вот уже тут завопил во всё горло:

— Я ранен! Мои руки в крови! Позовите лекаря, немедленно позовите лекаря! Я могу умереть, — Тут он, видимо, сообразил, что не ощущает никакой боли и решил рассмотреть ладони повнимательнее.