— Вы друг Ренни, — сказала она. И представилась как его сестра Марина.

— Он поправится? — спросила я.

— Ему лучше, чем вы думаете.

Голос у Марины был мягкий, такой же как у Ренни. Волосы у нее были стянуты на затылке бархатной тесемкой. Вероятно, она была рыжая, потому что мне предстала беловолосой. Юной такой старушкой, озабоченной состоянием брата. Он говорил про свою сестру, что она у него умненькая. Семейная любимица.

— Им удалось пришить кисть, воссоединить нервные окончания. Возможно, она потеряет чувствительность. Или восстановится, но не в полной мере. Сейчас самое для нас опасное — это большая потеря крови.

— Я должна была помочь ему доделать макет для зачета. Потому все и произошло. Я забыла напрочь.

Мне хотелось упасть перед ней на колени и молить о прощении. Хотелось вырвать свое сердце и бросить к ее ногам на виниловый плиточный пол.

— Дорический храм? Нет, он был не для зачета. Ренни их все почти завалил, уже когда попросил вас помочь его сделать. Храм ему был нужен, чтобы подарить одной девушке, в которую он влюблен.

— Айрис, — сказала я.

— Она хоть стоит того? — спросила Марина.

— Не знаю. Я сегодня говорила с ней первый раз.

Родители Ренни ушли в общежитие забирать его вещи. Они намеревались сразу по возвращении домой в Майами идти к адвокату. Вряд ли им понравилось бы, что его приятельница по группе пролезла и в реанимацию, но Марина решила по-своему и провела меня к нему.

— Дело не в том, что родителям не нравитесь вы, они просто пытаются защитить его от всего мира. Родители. — Марина пожала плечами. — Они всегда хотят как лучше, а выходит еще хуже. Когда же я сама буду за себя решать!

Мы подошли к палате, и я заглянула в приоткрытую дверь. Там лежал Ренни. Под простыней. С закрытыми глазами. Рядом с ним стоял какой-то прибор, издававший шуршание, похожее на шорох падающего снега.

— Тук-тук, — сказала Марина.

Ответа не последовало.

— Демерол, — шепотом объяснила она мне. — Опять отключился.

Она открыла передо мной дверь. Окна в палате были затемнены, свет выключен, и золотые блестки сверкали. Он не знал, как это прекрасно, понятия не имел.

Мы подошли и встали с ним рядом.

— Все в порядке, — сказала Марина. — Можете с ним поговорить.

— Эй! — Оклик у меня вышел слабым. Как будто я звала его откуда-то издалека, хотя стояла возле самой кровати. — Это я.

Ренни открыл глаза. Я думала, он от меня отвернется, но он не отвернулся. Это было уже что-то.

На левой руке я увидела красную полосу над кистью — шов. Потрясающий, жуткий, страшный, мучительный красный рубец. Я так отвыкла от красного цвета, что едва не ослепла. Я забыла, до чего он насыщенный, этот цвет.

— Я хотел стать нормальным, — сказал Ренни. — Хотел снова чувствовать, как все.

— Ничего себе ты нашел способ стать нормальным, — сказала я.

Родители заберут его домой, и, пока он не поправится, Марина будет поить его чаем и бульоном. Однажды он встретит девушку, которая сразу увидит, какой он на самом деле, и тут же его полюбит.

— Что делать с макетом? — спросила я.

Он улыбнулся. Широко так улыбнулся.

— Кому нужен дорический храм? Выбрось его к черту.

— Сегодня за ним приходила Айрис.

— Кто? — сказал он.

Мы оба рассмеялись. Девушка его мечты. Возможно, для нее же лучше там, в мечтах, и оставаться.

— Плохой я друг, — сказала я.