— Тогда зачем выискивать себе проблемы? — Альбина взяла из стакана с водой пучок свежего укропа и принялась мелко нарезать его на доске. — Борюнчик сказал, что твой младшенький просил у этого мужчины в долг пятьдесят тысяч. Если учесть, что вернуть Боречкиным друзьям он должен семьдесят пять, — она посыпала зеленью картошку, — то двадцать пять у него ещё осталось, я так понимаю.

— Эх, если бы он разменял сразу все… — Лидия сжала пухлый кулачок и пристукнула им по столу.

— Если бы он в августе грохнул всё сразу, ничего бы у нас не вышло, что Бог не делает, всё к лучшему. — Альбина отрезала приличный кусок сливочного масла и отправила его в кастрюлю следом за укропом. — Через полтора месяца ему отдавать деньги, а взять-то их и неоткуда. У папеньки ни гроша, у маменьки тоже проблемы. Её же попёрли из бухгалтеров, я тебе не говорила? — Альбина положила дольку чеснока в пресс и сильно нажала на ручки.

— Откуда ты знаешь?

— Если бы не Боречка, я бы ничего и не знала, это он у меня, как почтальон, вести с фронта приносит. — Она выдавила ещё одну дольку чеснока, накрыла кастрюлю крышкой и принялась встряхивать содержимое, пытаясь как можно лучше перемешать все ингредиенты. — Семён вчера ему рассказал, что как только дефолт-то грохнул, так мать его и попросили. Не знаю, чего там и как, Боря говорит, он не особо распространялся по этому поводу, но только сразу после её свадьбы, прямо на следующей же неделе, мамашу и выгнали.

— Вот странно! Лёнька болтал, что его первая бывшая жена работала в этой организации лет пятнадцать и что её так уважали, что облизывали чуть ли не с ног до головы. Правда, после того как ей дали инвалидность, она всё больше дома работала, а в контору раза два в месяц заезжала, чтобы отчёты сдать.

— Значит, нашли того, кого облизывать не надо. — Аля заглянула под крышку. — Готово. Пусть теперь немного постоит, чтобы пропиталось, а я пока займусь скумбрией. Ты знаешь, Лидочка, ведь сейчас никто ни с кем церемониться не станет: не согласен — найдут другого работника, более сговорчивого. Уж не знаю, чего там у Лёнькиной бывшей приключилось, но турнули её с насиженного места, это я точно знаю. А Семён завис. Мама с папой — не помощники, в долг никто больше давать не хочет, а самому взять неоткуда.

— Я всё понимаю, но зачем он брал, если не знал, чем будет отдавать? — удивилась Лидия. — Какой же нормальный человек станет влезать в долг, если не знает точно, подо что берёт?

— Ну, во-первых, у него не было выхода, институт-то горел! — Альбина накрыла разделочную доску газетой, положила жирную золотистую скумбрию и взялась за нож. — Во-вторых, ты не забывай, что он брал не семьдесят пять тысяч рублей, а всего двенадцать, разница есть?

— А что, двенадцать тысяч — не деньги?

— Деньги, — кивнула Кусочкина, — но деньги подъёмные. А вот семьдесят пять — петля на шею, да и только.

— Интересно, что же он теперь будет делать?

— Теперь он пойдёт отыгрываться. Если бы у него не осталось ни копейки, это одно, а у него тысяч двадцать-то есть.

— Почему ты думаешь, что он понесёт их в автоматы?

— А куда ему ещё их нести? — Альбина ловко вспорола брюхо рыбины. — Боречка сказал, что провёл воспитательную работу. Клиент заглотил крючок как надо и сегодня вечером пойдёт искать приключений в «Фортуну». Ты же понимаешь, что он оставит там всё, что принесёт, если не больше?

— Да мне-то что? Даже если он спустит в этих чёртовых автоматах всё до единой копейки, мне-то что за дело?

— Ну как же? — Альбина вытерла нож о край газеты и взглянула бесцветными глазами на подругу.