— Когда она начала жаловаться?

— За месяц или два до того, как исчезла. Я сообщил об этом копам, но они послали меня куда подальше и потребовали подробностей. Так что это было бесполезно.

— На что конкретно жаловалась Чайна?

— Она была уверена, что за ней украдкой подглядывают, преследуют ее и так далее. Но на самом деле Чайна никого не видела и описать не могла. Так что, вероятно, копы были правы. Она говорила об этом как об ощущении, но недостатком ощущений Чайна не страдала, особенно в состоянии подпития, а в таком со — стоянии она находилась почти всегда. Параноидальный бред мог возникнуть у нее вообще без всякой причины.

— Она никогда не обращалась в полицию.

— Верно, — ответил Бэнгсли. — Чайна и полиция. Дело в том, что она была не просто испугана; ее охватил ужас. Чайна постоянно твердила, что, если ее преследователь покажет свою морду, она разобьет ее, вырвет ему глаза и насрет в глазницы. Чайна всегда была агрессивной.

— По-настоящему?

— Что вы имеете в виду?

— Была ли она действительно бесстрашной или только делала вид?

— Не знаю. В самом деле не знаю. Чайну было трудно понять. Она отгородилась своеобразной стеной, а наркотики были чем-то вроде строительного раствора.

Пол Бранкуси о преследователе не упоминал, и я спросил:

— Говорила ли Чайна еще кому-нибудь о том, что кто-то ее преследует? Другим членам джаз-банда.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Мы с Чайной… — Бэнгсли колебался, — были более близки. Вообще-то она была лесбиянкой, но некоторое время мы занимались с ней любовью. Черт побери, именно этого мне совсем не хотелось. Сейчас я женат и ожидаю второго ребенка…

— Ваши любовные дела никого не интересуют. Важно лишь то, что вам известно о ее преследователе.

— Я даже не знаю, существовал ли этот преследователь. Ведь воочию она никогда его не видела.

— Ощущение.

— Правильно. У Чайны было живое воображение. Когда я с ней проводил время, приходилось проявлять осторожность, идти на уступки, смотреть на вещи в перспективе.

— Тогда вы верили ей?

— Не вполне. Она умела убеждать. Однажды мы были с ней поздно ночью в горах, курили «травку» и занимались другими приятными делами. Вдруг Чайна напряглась, в глазах у нее вспыхнул страх, и она вцепилась в мои плечи. Вцепилась крепко, до боли. Потом встала и говорит: «…твою мать, он здесь! Я чувствую его присутствие!» После чего начала ходить кругами, отыскивая какую-то цель, подобно тому как ее отыскивает танковое орудие, укрепленное на башне. И завизжала в темноту: «Черт бы тебя побрал, ты, трахнутая задница, выходи и покажи свою сраную трахнутую морду». Начала размахивать кулаками, пригибаться, словно готовясь к бою в стиле карате. В тот момент я поверил ей: темнота, тишина, ее страх — все это убеждало меня. Позднее я спрашивал себя: «Что это было?»

— Что произошло после того, как она перестала визжать?

— Ничего. Меня беспокоило, что кто-то услышит Чайну, и я попытался отвести ее вниз, к своей машине. Она заставила меня подождать, пока не убедилась, что преследователь исчез. Дома у нас началась ломка. На следующее утро Чайна ушла. Съела все, что было в холодильнике, и ушла. Спустя месяц или два она пропала, а когда ее наконец нашли, я чуть с ума не сошел. Потому что Чайну похоронили неподалеку от того места, где мы сидели в ту ночь.

— Вы сообщили об этом копам?

— После того, как они со мной обошлись?

— Чайну обнаружили возле щитка с надписью «Голливуд».