Я стояла на другой стороне вокзальной площади, наблюдая, как люди мелькают в освещенных окнах здания, как они выходят наружу под свет уличных фонарей, как открываются и закрываются двери вокзала. Некоторые из прибывших ненадолго останавливались, чтобы поудобнее перехватить чемоданы, минуту разглядывали огоньки шахтных копров на Холмах и исчезали в темноте, другие брали очередную машину и уезжали. Вскоре вокзальная площадь опустела, но я все не уходила, любуясь красиво подсвеченной часовой башней вокзала. Теперь нет уже ни ее, ни этого вокзала, теперь там городское телевидение, а тогда это было одно из лучших зданий города.

Когда толпа на площади совсем рассосалась, из дверей вокзала вышел последний пассажир, и, когда я увидела его, у меня сразу стало тепло на сердце. Он вышел так медленно и спокойно, словно никуда и ни к кому не торопился или просто не знал, куда ему идти дальше, остановился под фонарем и втянул в себя ночной воздух. Он стоял, не опуская чемодана на землю, и разглядывал огоньки на Холмах, словно стараясь убедить самого себя, что наконец оказался дома. Впоследствии я никогда не спрашивала его, откуда он тогда приехал и почему приехал именно на этот вокзал. Меня в темноте он не видел, но я сама подошла и встала с ним рядом.

– Здравствуй, Бастер, – сказала я.

Сначала он не узнал меня и долго щурился, пытаясь рассмотреть мое лицо, а узнав, поставил чемодан на мостовую и заулыбался.

– Привет, крошка! – воскликнул он и обнял меня так, что я едва не задохнулась в его объятиях, а когда он меня выпустил, я разглядела на его глазах слезы. – Эффа Коммандер! – добавил он и потряс меня за плечи. – Да ты прекрасно выглядишь!

– Слава богу, что ты вернулся домой, Бастер, – сказала я. – Сейчас самое время вернуться.

Он согласно кивнул, взял меня за руку, и мы пошли по улице Монтана-стрит куда-то по направлению к окраине.

– Не хочешь взять такси? – спросила я.

– Разве ты забыла, как я раньше, словно ломовая лошадь, таскал тележки вверх и вниз по этой улице? – спросил он, и на нас дохнуло ароматом нашей молодости.

По дороге мы болтали о том о сем, но не заговаривали ни о тюрьме, ни о Мэй-Анне. Как люди, не видевшиеся со вчерашнего дня, мы говорили о том, какая сейчас прекрасная ночь и что цены на медь опять пошли вверх, и о том, что неплохо бы где-нибудь посидеть и выпить чашечку кофе.

– Знаешь, – сказала я, – я теперь управляющая в кафе «Вест-Парк». Оно уже закрыто, но ключ у меня с собой, мы можем зайти, и я сделаю тебе кофе.

Я чувствовала, что сейчас он не хочет встречаться ни с кем из своих бывших знакомых.

Он никогда в жизни не отличался разговорчивостью, но в ту ночь его просто невозможно было остановить, и за разговором мы опустошили не меньше пяти кофейников и умяли не меньше дюжины «Сникерсов» из партии, предназначавшейся для завтрашнего утра. Он рассказывал, как последние два года скитался по всей стране, брался за любую работу, которая подворачивалась, собирал апельсины, разгружал вагоны, служил официантом, потом его занесло в Нью-Йорк, и, сидя на скамейке в парке, он раздумывал о том, не обратиться ли ему в какой-нибудь гимнастический зал и не предложить ли себя в качестве спарринг-партнера, ведь они наверняка не откажутся взять бывшего чемпиона в качестве тренировочной груши для молодых, как вдруг к нему подошел какой-то человек, осведомился, не Бастер ли он Миднайт, и попросил автограф. После этого Бастер задумался и спросил самого себя, что он здесь делает и почему ему, собственно, надо становиться грушей для битья.