Ангелы таких на кончиках крыл носят, как в народе говорят.

Вера покосилась на краешек бумажника, который выглядывал из внутреннего кармана докторского дорожного пиджака, но не стала так зло над ним шутить. Он и так с ней измучился.

Села рядом и углубилась в чтение найденной книжечки, охраняя его сон.

Когда ударил паровозный гудок на соседнем пути – густой, протяжный, будто вырвавшийся из глотки доисторического зверя, – доктор пробудился. Всхрапнул, втянул газету, сорвал с лица, огляделся сонно. Светлая куцая бородка, которую он пытался отрастить для солидности, мелко задрожала.

– Что ж у нас, время? – он покосился на Веру. – Пора бежать. А что это, почему здесь, это что…

Он посмотрел на свой модный полосатый чемодан, купленный в Париже, и Верин чудовищных размеров черный чемоданище – Левиафан среди дорожных аксессуаров, прародитель, Чемодан Чемоданович, чья шкура была в трещинах и царапинах, о чью кожу тупились воровские ножи и заточки от Бомбея до Нью-Йорка.

Все эти вещи должны были располагаться в багажном отделении поезда, и, да, им пора бы уж в поезд, а не на скамейке прохлаждаться.

Доктор повернулся всем телом к Вере Федоровне. Практически вопрошая. Та безмятежно читала книжечку в зеленом сафьяновом переплете. Не видел раньше доктор у нее такой книжечки, цветочки, опять же, по краю от руки нарисованы, анютины глазки, – старательно, но не очень умело, а Вера Федоровна рисовала отменно, хотя и довольно сухо – в основном татуировки, языческих божков и профили туземцев. Цветочки средней полосы – это не для нее.

– Что ж это, Вера Федоровна, значит? – спросил он обреченно, хотя сам понимал, что: опять у Остроумовой ветер переменился и новая блажь вступила в свои права.

– Нам надо в Северске пожить. Некоторое время. – Вера захлопнула книжечку. – Вот, кстати, и носильщики.

– Я как ваш врач решительно протестую! – заявил Вениамин.

– Вы же говорили, что мне лучше!

– Разумеется, однако мне было бы намного проще наблюдать вас в домашних условиях.

Вера поднялась.

– Грузи, милый, чемоданы, сажай сверху этого господина, – распорядилась она. – И вези нас к извозчику.

И пошла по перрону к выходу.

Носильщик растерянно посмотрел на Авдеева и невольно потянулся к нему волосатыми ручищами. Был он сутулый, длиннорукий и щурился на один глаз, как алжирский пират из книжки, которую доктор читал своим племянникам.

– Да что ты, черт кривой, руки тянешь, – Авдеев подскочил, отмахиваясь газетой.

– Так ведь барыня сказала…

– Скажет под поезд сигать, ты и сиганешь? – передразнил Авдеев. – Пошутила она. Клади чемоданы и топай за мной.

Он пошел быстрым шагом, нагоняя Веру, а та уже сговаривалась с извозчиком и повелительно махала пухлой рукой в кружевной перчатке.

Вера Федоровна, когда не скакала по джунглям с мачете, любила принарядиться, смешивая в гардеробе вещи функциональные и бессмысленные.

Вениамин Петрович забрался в шаткую коляску, извозчик увязал чемоданы, забрался на козлы и, нежно похлопывая вожжами, покатил по мостовой, отсыпанной песком для смягчения неровностей и тягот пути – городской голова Иван Саввич Дача расстарался к визиту генерал-губернатора, который случился на прошлой неделе, – по каковой причине на Северск пролился неожиданный дождь благоустройства.

Впрочем, Авдеев о местном градоначальнике и думать не думал, а нервно поглядывал по сторонам и раздраженно мял «Северский вестник».

Самые мрачные предчувствия терзали доктора. Последний раз, когда Вера предпринимала подобные эскапады, все закончилось лихой погоней за цыганским фургоном в крымских степях.

Во главе воинской команды мчал доктор на разбитном лихаче Жоре Посторонись – самом дорогом в Одессе.