— И как же, по-твоему, она должна его строить, в «мире капитала»? — усмехнулся я.

— Смело. Решительно. Отбросив все предрассудки, — она посмотрела на меня в упор. — А теперь, командир, куда мы идем изживать буржуазные пережитки? Ты обещал ресторацию!

Я повел ее в небольшое кафе на Сумской, которое мне порекомендовал Павел. Это было нэпманское заведение, с белыми скатертями, официантами в крахмальных рубашках и заоблачными ценами. Впрочем, я, получив на заводе первую зарплату червонцами, мог себе это позволить. Мы сидели за столиком у окна, пили горячий чай с лимоном и ели котлеты, которые оказались на удивление вкусными. Виктория рассказывала о своем обществе «Долой стыд», о борьбе за новую мораль, о грядущем освобождении человечества от оков стыда и ревности. Выглядело все, конечно, крайне забавно: девушка в красивой модной одежде, распространяющая вокруг себя аромат духов, с жаром рассказывала про отказ от условностей. Но Вика явно верила в то, о чем рассуждала, и мне не хотелось ловить ее на противоречиях — так хороша она была, увлеченная этой, по-своему прекрасной утопией.

— А ты, Леонид? — наконец, спросила она. — Хочешь присоединиться к тем, кто строит новый мир?

— Знаешь, — усмехнулся я, — что-то я думаю, что строить его нужно не посредством лозунгов, а более весомым способом: с помощью паровозов, турбин и парашютных вышек.

Она рассмеялась.

— Таковы все мужчины. Вечно копаетесь в ваших шестеренках, компаундах и экономайзерах!

— Я — только в шестеренках! Компаунды — это у паровозников, тут я не причем!

Вечер пролетел незаметно. Когда я расплатился, отдав за ужин почти треть своей зарплаты, она посмотрела на меня с вызовом.

— Ну что, товарищ Брежнев, может быть, проводишь меня до дома? Или ты боишься, что твоя комсомольская ячейка вынесет тебе строгий выговор за аморальное поведение?

— Возможно, моя комната ближе, — сказал я, чувствуя, как снова начинает колотиться сердце.

Трамваи уже не ходили, но мы были рады прогуляться по ночному Харькову. Хрустя свежевыпавшим снегом, уже за полночь добрались мы до моей каморки. Тут было холодно и неуютно, единственная лампочка тускло освещала железную кровать, шаткий стол и стопку книг. Но мы этого не замечали. Едва войдя на порог, я просто притянул ее к себе. В ту ночь мы были не комсомольским активистом и не проповедницей свободной любви — мы были просто мужчиной и женщиной, двумя молодыми, полными жизни существами, затерянными в этом огромном, холодном, суматошном городе. Не было больше ни лозунгов, ни планов — осталось лишь тепло двух человеческих тел, нашедших друг друга.

* * *

Наш успех с парашютной вышкой не остался незамеченным. Через несколько дней после торжественного открытия в харьковской газете «Пролетарий» вышла большая статья под заголовком «Комсомольцы штурмуют небо!». В ней с восторгом описывалась наша инициатива, приводились восторженные отзывы первых «парашютистов», а в конце красовалась моя фотография — я, в своей саржевой рабочей куртке, с комсомольским значком на груди, стою на фоне нашей вышки. Подпись гласила: «Леонид Брежнев, студент ХТИ, комсомолец, инициатор и руководитель строительства».

Я держал в руках этот пожелтевший, пахнущий типографской краской листок и понимал — это прекрасный момент, когда надо ковать железо, пока горячо. Нельзя было дать этой волне утихнуть: нужно было оседлать ее и направить в нужное русло. Товарищ Сталин, может быть, даже не увидит этой статейки, а если и обратит на нее внимание, то не факт, что догадается, что этот самый Брежнев из газеты — тот самый его корреспондент, не один год бомбардирующий его письмами.