Но теплая шерсть не согрела Кейлин. Как только она закрывала глаза, в воображении вновь всплывала широкая гладь серебряных вод, над которой клубами стелилась белая пелена тумана. На другом берегу стояла Эйлан, но с каждым мгновением расстояние между ними увеличивалось. Казалось, будто сильное течение уносит ее куда‑то вдаль. Но Кейлин напугало не само видение, а чувства, которые она испытывала при этом, – неизбывное отчаяние и боль утраты.

«Это все мои глупые страхи, – успокаивала она себя. – С рассветом грезы исчезнут». Не все сны пророческие. Кейлин встала с кровати и отпила из бутыли несколько глотков воды.

А заканчивался сон страшной картиной: между ней и Эйлан закружилось огромное серое облако, затмевая весь мир. «Так приходит смерть…» Кейлин никак не могла избавиться от этой гнетущей мысли. Обычные ночные фантазии при пробуждении рассеиваются, как утренний туман. А вещий сон – сон, навеянный могучими духами, – вспоминается все более отчетливо, когда пытаешься разгадать его смысл. От него не отмахнешься.

Начали просыпаться другие женщины, и Кейлин поняла, что не в состоянии сейчас вынести их любопытные взоры. Может быть, в саду обретет она спокойствие души? Но в одном жрица была абсолютно уверена: Эйлан должна знать о ее тревогах.

В тот год после Белтейна лето сразу же решительно заявило о своих правах. Лес вокруг Вернеметона пестрел цветами. Эйлан поддалась на уговоры Миллин и пошла вместе с ней собирать травы, прихватив с собой Лию и детей. Под деревьями все еще виднелись кремовые цветки примулы и колокольчики, но на лугах уже начали распускаться золотистые лютики; в белом цвету стояли кусты боярышника.

Гауэн радостно делился своими знаниями о лесе с дочками Бригитты. Девочки не сводили с него восхищенных глаз, на лету ловили каждое слово. Эйлан улыбнулась, вспомнив, как в детстве они с Дидой всюду следовали по пятам за Синриком. Слушая смех ребятишек, Эйлан вдруг поняла, что Гауэн очень истосковался по обществу детей. А ведь скоро не только девочки Бригитты покинут святилище, кольнула ее непрошеная мысль. Гауэна тоже отдадут на воспитание в чужую семью.

В обитель они вернулись к обеду, раскрасневшиеся, возбужденные, с венками на головах.

– Кейлин ждет тебя в саду, – сообщила Эйлид, как только Эйлан вошла в свои покои. – Она сидит там все утро, даже завтракать не ходила, но уверяет нас, что беспокоиться не о чем.

Хмурясь, Эйлан сразу же отправилась в сад, даже не сняв широкополую соломенную шляпу, в которой ходила в лес, так как день выдался теплый. Кейлин недвижно, словно погруженная в свои думы, сидела на скамье возле клумбы с кустами розмарина, но, заслышав шаги Эйлан, открыла глаза.

– Кейлин, что случилось?

Жрица обратила к ней свой взор, и Эйлан вздрогнула: темные глаза Кейлин были пугающе спокойны.

– Сколько лет мы знаем друг друга? – спросила она. Эйлан ответила не сразу, пытаясь прикинуть в уме, когда они познакомились. Это случилось за несколько дней до рождения дочки Маири. Но ей казалось, что на самом деле они встретились гораздо раньше, а порой, когда Эйлан вдруг случалось извлекать из глубин памяти объяснения тех или иных непонятных вещей, она была уверена, что они с Кейлин были сестрами в прежней жизни.

– Кажется, лет шестнадцать, – промолвила она наконец. С Кейлин она познакомилась перед самой зимой. Нет, не может быть, ведь тогда на них напали варвары из Гибернии, а они явно не решились бы переплывать море в это время года из‑за зимних штормов. И снега тогда не было, но без конца шел дождь, это она помнит. Весна была очень ненастная. А летом того же года она пришла послушницей в Лесную обитель.

– Неужели так давно? Верно. Дочка Маири уже почти на выданье, а Гауэн прожил одиннадцать зим.

Эйлан кивнула, вдруг живо представив себе, как Кейлин навещала ее в лесной хижине, где она жила в одиночестве, вспомнила, как жрица держала ее руки и отирала холодным полотенцем лоб во время родов.