— Вы что, знаете, где он живет? — спросил я.

— А как не знать-то, — прошелестел василиск. — В таких глубинах, куда и из нас никто соваться большим желанием не горит.

— Замечательно. А почему?

— Так это ж Леший, — фыркнул росомаха. — Он трошки того. Не в своем уме.

— И как это понимать?

— Прямо так и понимать. Старый он совсем стал.

Замечательно, ничего не скажешь. Час от часу не легче. Сначала тварь, которая скачет сквозь пространство, как блоха, а теперь выживший из ума леший. И на кой нам, спрашивается, сдался маразматик, на которого нельзя положиться? Собственно, это я и озвучил.

— И для чего нам полоумный, на которого нельзя положиться?

— Да потому, егерь, что он сильнее всех нас вместе взятых. Леший магией леса владеет. И усилить каждого из нас сможет, и волшбой своей в драке поддержать. Он хоть и того немного, — росомаха поднял лапу и повертел кривым когтем у виска, — но не безумный, ты не думай. Сам поймешь, о чем толкую, как свидишься.

— То есть вы предлагаете мне идти к нему и договариваться⁈

Звери переглянулись. Где-то в ветвях коротко стрекотнула сорока, и вышло это до обидного похоже на смешок.

— А кому еще? — качнул головой сохатый. — Ты же всю эту кашу заварить решил.

Я посмотрел на Мишу. Миша посмотрел на меня.

И по тому, как медведь тут же отвел глаза и принялся с преувеличенным интересом разглядывать ближайшую елку, стало понятно, что ход моих мыслей он уловил совершенно верно.

— Ты идешь со мной, — сказал я ему прямо.

— Я? — шатун прижал круглые уши. — А я-то почему? Воно сколько нас тут молодцев добрых, любого выбирай!

— Не-а, — я скрестил руки на груди. — Ты. Идешь. Со мной. Точка.

— Ох-хо-хо-хо-хо… — вздохнул Миша тяжко и протяжно, уложил морду на две лапы.

— Ладно, — я повернулся к собранию и поправил ремень автомата на плече. — И куда идти?

И все, кто был на поляне, от последней синицы до сохатого, как один повернули головы в одну и ту же сторону. Туда, где за частоколом вековых стволов лес густел и темнел, уходя в такую глухомань, куда я за все свои обходы не совался ни разу.

Откладывать было незачем, день только перевалил за середину, а тащиться в этакую глушь по темноте не хотелось ни мне, ни медведю.

Первый час дорога шла знакомым порядком. Бурелом, завалы, снежные шапки на упавших стволах. Потом лес начал меняться.

Ели пошли такие, каких я в жизни не видывал. Стволы в три обхвата, кора в трещинах глубиной с мою ладонь, а кроны смыкались где-то в такой вышине, что снизу и не разглядеть. Под ними стоял вечный сумрак, и снега здесь лежало всего ничего, тонкая пороша поверх слежавшейся за десятилетия хвои. Миша сбавил шаг и ступал теперь осторожно, почти бесшумно, что для туши в полтонны было делом удивительным.

А потом появился туман, что тек между стволами на высоте человеческого роста ровными молочными лентами, и лент этих становилось все больше. Я поймал себя на том, что дышу через раз, а ладони сами вцепились в медвежью шерсть до побелевших костяшек.

Где-то слева хихикнули.

Тоненько так, дробно, будто ребенок засмеялся в подушку. Я резко повернул голову на звук. Между дальними стволами скользнула тень, гибкая и длинная, и растворилась в молочной ленте тумана. Следом захихикали справа, уже двое. По коре ближней ели пробежал шелест, словно кто-то провел растопыренной пятерней снизу вверх, и с ветки сорвалась струйка снега.

Я попытался всмотреться, чтобы увидеть хоть один след и понять, что за звери-пересмешники над нами шутят, но пассивка молчала, хотя тени мелькали уже со всех сторон, и следов на пороше эти тени, между прочим, не оставляли вовсе.