– Куда мы едем? Ты везешь меня обратно в деревню.

– Деревню мы только зацепим по краю. Через минуту пересечем автостраду, там перевалим за холм; это чуть дальше того места, где лепят новый массив.

– Но это почти напротив «Лесовика».

– Не совсем. Из гостиницы это место не просматривается.

– Все-таки очень близко. – (Грузовик какого-то фермера показался впереди, и газета снова пошла в ход.) Диана сказала из-за газетных страниц: – Это тоже входит в сценарий, Морис? Дополнительная возбуждающая деталь? Тебе хочется как можно больше пикантности?

– Пикантности никакой не будет, если ты предоставишь дело мне; и повторяю, никто тебя не увидит.

– И все-таки… – Она опустила газету. – В последнее время я задаю себе еще один вопрос. Знаешь какой?

– Какой?

– Почему ты стал проявлять интерес ко мне недавно, буквально в эти вот дни. Мы знаем друг друга едва ли не с того момента, как Джек и я переехали в Фарем; ты относился ко мне чисто по-дружески, а затем вдруг начинаются эти настойчивые ухаживания. Все, что я хотела бы выяснить… откуда такая перемена?

Этот вопрос обескуражил меня сильнее всех остальных, ранее прозвучавших, – в том смысле, что я не мог придумать ответа ни сразу, ни потом. И сказал первое, что пришло в голову:

– Похоже, я начал чувствовать себя стариком. И мне остается не так уж много радостей в этом мире.

– Морис, ты говоришь абсолютную, невообразимую чушь и сам прекрасно понимаешь это, дорогой. У тебя совсем нет еще живота, на голове сохранились все волосы, и я не представляю, как это тебе удается при том, что ты так много пьешь, выглядеть на сорок четыре или сорок пять лет. Так что не говори глупостей.

Что-то примерно в таком духе она и должна была сказать, а иначе, проявив участие, фальшивое или искреннее, к потенциальному пенсионеру, она перестала бы казаться сама себе неординарной личностью. Но в любом случае мне было приятно услышать о себе такое мнение.

Итак, мы пересекли шоссе неподалеку от запущенного, заросшего кустами кладбища, на котором покоился Томас Андерхилл, поднялись в гору по извилистой узкой сельской дороге, где размытые лучи полуденного солнца падали вертикально сквозь переплетение тополиных ветвей. Сразу за гребнем холма я свернул и повел грузовик по проселку, такому узкому, что живая изгородь царапала по кабине с обеих сторон. Минуты через две я вырулил на полянку, которую обрамлял, почти полностью смыкаясь, полумесяц неправильной формы, образованный зарослями кустарника и крутой земляной насыпью, отгораживающей нас от шоссе. Я выключил мотор.

– Это и есть твое местечко?

– Да, только еще чуть дальше надо пройти. Там есть превосходная ложбинка – вон около тех кустов, ее не видно даже отсюда.

– Там не опасно?

– Я еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь забредал в этот закуток. А проселок теряется вот в том лесочке.

Я начал снова целовать Диану, не давая ей пуститься в рассуждения о причинах того или иного обстоятельства, которое вдруг заинтересует ее. Единственное реальное достоинство короткого платья состоит в том, что мужчина может положить руку на бедро девушки намного выше колена, и при этом нельзя будет обвинить его, что он залез к ней под юбку. Я в полной мере воспользовался представившимся преимуществом. Диана отреагировала на это и другие мои действия с экстазом, присущим всем, кто жаждет продемонстрировать нечто диаметрально противоположное своей недавней пассивности. Правда, уже через несколько секунд, улучив момент, когда я не зажимал ей рот своими губами, она спросила, вроде как с искренней заинтересованностью:

– Морис, тебе не кажется, что нам пора назвать некоторые вещи своими именами?

Я мог только гадать: что за некоторые вещи, какие еще вещи? – и мой ответ прозвучал, наверное, глупо:

– Слушай, давай забудем о всех проблемах – хотя бы на время.