|
На лестничной площадке я приготовил себя к появлению женщины с темно-рыжими волосами, которая, предположительно, приходилась женой Андерхиллу и, по местным понятиям, была вполне покладистым призраком; но она мне не встретилась. А потом, уже у самой двери на нашу половину, я почувствовал минутный приступ примитивной эгоистической радости при воспоминании о том, что произошло в лощинке вблизи леса, и в тот момент испытал самую настоящую галлюцинацию – удивительно, волшебно осязаемую – от прикосновения своей кожей к голому телу Дианы. Меня никогда не удивляло, что некоторые мужчины делают попытку побить рекорд, установленный Дон Жуаном, скорее я не понимаю, почему большинство мужчин к этому не стремится. Обольщение женщины – это уникальный чувственный акт; другие удовольствия, включая секс как таковой, не более чем работа, продолжительная и со скучными повторами. Каждый отдельный случай обольщения – законченное, завершенное произведение, отрезок истории, словно столетие в предвкушении пиршества или победной попытки (которая редко вознаграждается оргазмом). И скульптура может со временем стать всего лишь банальным гротеском, и стихотворение – потерять свою свежесть, но ничто подобное не грозит тому, что произошло в ту памятную ночь между вами и принцессой (или барменшей).
В столовой та же троица сидела за чашками кофе. В рюмках не было и следа спиртного. Пока они искали выход из долгой паузы, повисшей в связи с моим приходом, я налил себе рюмку кларета и съел для начала кусок хлеба с чеддером. В плохо отрепетированной манере Ник сказал как бы между прочим, что, поскольку он захватил с собой кое-какую работу и ничего важного не предвидится в его университете, он с радостью воспользуется (только, конечно, если это не вызовет неудобств) возможностью отдохнуть денька два от Жозефины, у которой снова резались зубки, и останется на похороны. Люси, если нет возражений, съездит завтра утром домой, а потом вернется к похоронам. Я сказал, что не может быть никаких возражений против этого или каких других вариантов. Со двора до моего слуха донеслись звуки, которые всегда вселяют в меня кратковременный душевный подъем, печаль и невольную зависть: мужчины и женщины выходят из дверей моей гостиницы, стоят, переговариваясь, садятся в машины и уезжают. В эту ночь (как и в любую другую) старый римлянин, елизаветинские юноши, офицеры-французы и девушка-француженка смотрелись лучше, чем при дневном освещении, лучше гармонировали с остальными деталями окружающей обстановки, хотя и не настолько, чтобы казаться живыми. Духота, похоже, снова усилилась; по крайней мере, у меня выступил пот на лбу и у корней волос. Джойс сказала: – Просто не верится, что вчера вечером старик был жив, сидел здесь вот так, как мы с вами. Она из тех людей, которые не задумываясь выскажут вслух голую суть чего-либо бередящего душу. – Не верится, – сказал я. – Но эта мысль не относится к тем вопросам, над которыми человек по-настоящему и надолго задумывается, пытаясь все осознать и в себя вместить, – даже в такой ситуации, как сейчас, когда никто из нас не смог бы взять и выбросить вчерашние события из головы. Есть в этом что-то поистине невероятное. И, честно говоря, я не могу понять, почему каждый, кто вышел из детского возраста, стал достаточно взрослым, чтобы понять, что же такое смерть, не отдает всего себя и все свое время раздумьям о ней. Ведь эта мысль пронизывает насквозь: стать ничем, быть нигде, а весь мир остается на прежнем месте. И все останавливается для тебя, даже не на миллионы лет, а навсегда. Ведь рано или поздно каждый доходит до черты, откуда видно: все кончено. Лично я могу представить, как чувствует себя человек, которого страшит такая вот перспектива, особенно потому, что в конечном итоге все мы туда придем раньше или позже и, возможно, даже совсем скоро. Конечно, мы знаем, впереди еще будут кое-какие другие события: вас ждет масса разных событий, таких как ожидание врача, направление на анализы. |
