— А с чем имел дело?

— С «калашом».

— Во как! Из армии, стал быть?

— Да.

— И за что же к нам попал?

— За неумышленное убийство.

— Во как! И сколько дали?

— Два года.

— Чо так мало?

— Суду виднее.

— Женат?

— Нет.

— А годков-то тебе чай под тридцать.

— А вы что, следователем работали?

— Да нет, паря. Это я так — интересуюсь. А то мне суют тут всяких. Придут, сядут в сторонке, покуривают да поплевывают, а чуть что — грозятся ножом пырнуть. На хрен мне такие напарники! Мне такой нужен, чтобы вкалывал! Мне семью кормить надо, детишек поднимать. Уразумел?

— Уразумел.

— Вот и славно. Вон перчатки резиновые, бери и пользуйся. А в столе — очки черные. Без них столько зайчиков нахватаешься, что никакой окулист не поможет. Так-то вот. Поехали.

Так Тепляков начал работать с Дуняшкиным. Сварщик был немногословен. Знай, командовал:

— Подай! Прикрути! Плотнее! Куда тебя черти несут?! — И так весь день. Через пару недель спросил: — Ну, Юрок, уловил хоть что-то в нашем деле?

— На глаз — вроде бы что-то уловил. А как это на практике… Это все равно, что учиться стрелять, глядя, как стреляют другие.

— Правильно рассуждаешь. На-кось, попробуй. — И Дуняшкин протянул Теплякову держак, но без электрода.

Вставить электрод оказалось делом не таким уж простым, как это смотрится со стороны. Но Тепляков, — не сразу, правда, — но вставил. Труднее оказалось попасть точно в стык двух свариваемых деталей, глядя сквозь черное стекло защитной маски, через которое абсолютно ничего не видно. Ткнешь электрод — возникает дуга, да и то не всегда сразу, при ее свете видно лишь пятачок диаметром сантиметров пять-шесть. А надо попасть точно в нитку. Чуть влево или вправо — брак. На мгновение можно прицеливаться и без маски, но тогда дуга ослепит так, что не сразу придешь в себя. А без этого касания, пока на лицо падает маска, электрод уйдет на сантиметр-другой в сторону.

— Вот что, Юрок. Мой рабочий день закончился. А ты можешь остаться и потренироваться, но без тока: прицелился, маску скинул, электрод прижал, маску вскинул, глянул, и таким макаром до тех пор, пока не научишься попадать, как бы из «калаша» в полной темноте. Учили, поди, так-то?

— Учили.

— Вот и ладненько. Старайся.

Миновал месяц — и Дуняшкин стал доверять Теплякову сваривать несложные и не очень ответственные детали. Пока исключительно горизонтальным швом. Как Дуняшкин варит вертикальные и, тем более, потолочные швы, понять-то не составило особого труда, а вот самому сварить — дело казалось Теплякову непостижимым.

Однажды, — была пятница, вторая половина дня, — Терентьич более внимательнее, чем раньше, все поглядывал изучающе на Теплякова, все что-то решал в своей голове, почти начисто лишенной волос, хмуря загоревший до черноты морщинистый лоб, которому время от времени достается от электрической дуги, но не напрямую, а сквозь какие-то щелочки и дырочки. И под конец высказался:

— Ты, это, Юрок, не устал еще от барака-то?

— В каком смысле? — насторожился Тепляков.

— А в том, чтобы на свободе погулять выходные деньки. Оно, стал быть, положено вам раза два в месяц, за хорошее поведение и работу. Соображаешь?

— И куда я пойду? Если даже и отпустят. Идти-то некуда.

— То-то и оно, что некуда.