Человек в черном помолчал и добавил деловитым тоном:

— Для каждого из вас всегда открыты двери исповедальни в нашей часовне. Духовник — сам человек грешный, смеяться над тобой не станет, а рассказать кому, в чем ты ему покаешься. Да он лучше умрет, чем кому обмолвится хотя бы единым словом. Желающие вызывают охранника, говорят: «В исповедальню». И как только дойдет очередь, препровождаются по назначению. — Снова перекрестил присутствующих и добавил торжественно: — Да пребудет с вами слово Божее! Да снизойдет на вас его благословение! Аминь.

Повернулся, открыл дверь и вышел.

Сморчок тяжело поднялся с пола, лег на постель лицом вниз, Эдик принял прежнюю позу, скрестив по-восточному ноги. Пальцы его рук то начинали беспорядочно шевелиться, то замирали, будто оставленные без присмотра своим хозяином.

Некоторое время в палате (камерой назвать помещение у Теплякова язык не поворачивался) держалась настороженная тишина.

— Ну ты, Юрка, даешь! — воскликнул Эдик, тряхнув головой. — Я тоже не шибко-то верую, но крестик ношу, а когда припрет, есть он там или нет, обратиться за помощью больше-то не к кому. Вот я вычитал у одного поэта: «Народу нужен бог, чтоб защищал от произвола власти; а власти — чтоб смирял толпы погибельные страсти». — Спросил: — Как оцениваешь?

— Нормально.

— Во-от! — удовлетворенно протянул Эдик. — А человек, между прочим, пришел, можно сказать, с душой. Положено оказать ему, это самое, уважение. Да-а. На зону попадешь, там могут не понять. Посуди сам: чем человек больше натворил на воле, тем злее привержен богу. Могут и это самое, как князь Владимир: загнать в воду и окрестить. Там это запросто. И на твою мускулатуру не поглядят. На зоне и покрепче найдутся.

— Ты, значит, там уже побывал? — спросил Тепляков.

— При моей-то профессии? Ха! Ну ты даешь! Две ходки сделал, — с гордостью сообщил Эдик. — Сроки — так себе: не больше двух. Народ — дурачье: сам в петлю лезет. Не оттащишь. Ха-ха! Всякий надеется свой куш сорвать. По маленькой дашь ему наживку, жадность взыграет, тут его, дурака, и прихлопнешь. Вот я тебе покажу при случае пару фокусов. Закачаешься.

— Зачем мне они? — нахмурился Тепляков.

— Как зачем? Детям своим будешь показывать. Обхохочутся. И вообще, скажу тебе, Юрок: всякое знание есть знание. Никто не знает, где пригодится. Мне оно, например, жизнь спасло. Я ж с циркачей начинал: фокусы и все такое. А потом затянуло. Влип по мелочи. Так всегда бывает: раз потянул свою карту, другой раз. Остановись! Нет, думаешь, и третий раз подфартит. Черта с два.

А палате вдруг послышался сдавленный всхлип.

Тепляков и Эдик обернулись.

Мужичок грыз зубами подушку и давился рыданиями.

— Ну, этот дошел, — со знанием дела пояснил Эдик. — Теперь расколется до самого пупка.

— А ты сам не собираешься идти каяться? — спросил Тепляков.

— Схожу. А чего? От этого меня не убудет.

Первым пошел мужичок. Прежде чем переступить порог, трижды перекрестился перед небольшой иконкой, висящей над дверью. Вернулся через час. Улегся на койку, отвернувшись к стене.

За ним пошел Эдик. Назад вернулся перед отбоем, бросил на койку Теплякова книжонку в бумажной обложке, озаглавленную «Перечень грехов для мирян.