— Спасибо на добром слове. Хотя относительно тебя я этого сказать не могу.

— Ничего, я не гордый. При моей профессии особо ерепениться не приходится. А вот скажи, где ты такие мышцы накачал? Вылитый Шварценеггер!

— В спортзале.

— Очень доходчиво. — И уже вполне серьезно: — Это не тебя по телику несколько раз крутили?

— Я не актер и не политик. Это их крутят. А меня вертят.

— Значит, тебя. Эта кошка не Укутским, случаем, прозывается?

— А тебе какое до этого дело?

— Никакого, кроме любопытства, — ответил Эдик, выставив вперед, будто защищаясь, ладони с длинными пальцами. — Впрочем, в предвариловке, ты прав: откровенничать опасно. Не исключено, что свободная койка ждет «своего человечка». Да и «жучков» здесь, поди, понатыкано — будь здоров! Видишь камеру? — показал он кивком головы в сторону двери. — То-то и оно.

После этих слов Эдик как-то сразу потух, откинулся к стене и закрыл глаза, хотя руки его по-прежнему, не зная покоя, гоняли между пальцами бумажный пакетик.

На ужин принесли макароны по-флотски в алюминиевой миске, кусок черняшки, четыре кусочка рафинада и чай в алюминиевой же кружке.

Тепляков, не успевший пообедать, съел принесенное, не разбирая вкуса. Эдик в макаронах лишь поковырялся ложкой, зато хлеб съел весь, запивая чаем. Мужичок ел не спеша, подбирая каждую крошку, чавкая и время от времени горестно вздыхая.

Едва унесли посуду, как дверь отворилась снова, и на пороге встал высокий бородатый человек в длинном, почти до пят, черном одеянии с широкими рукавами, опоясанный черным же витым шнуром с кистями, в черном же головном уборе. На груди его висел большой бронзовый крест на бронзовой же массивной цепи. Он шагнул в комнату и произнес гудящим басом, осеняя крестом комнату и сидящих на койках людей:

— Во имя отца и сына, и святага духа! Да покаются слезно чада Господа нашего в грехах своих тяжких! Да снизойдет на них прощение отца нашего небеснага. Ибо никто нас не любит так, как любит нас Господь. Он, милосердный, создал нас. Он нас питает. Он нас хранит, как мы храним свои очи. И более того. А мы что же? — вопросил вошедший, вглядываясь в сидящих глубоко посаженными глазами.

Тепляков смотрел на вошедшего с удивлением, не зная, как относиться к нему самому и его словам.

Между тем мужичок вдруг рухнул на колени и, простерев вперед руки, уткнулся лбом в пол.

Эдик спустил на пол босые ноги, глянул вопросительно на Теплякова и, помедлив, тоже опустился на колени, смиренно сложив на них свои беспокойные руки.

Вошедший неподвижным взглядом своих черных глаз смотрел теперь только на Теплякова, словно придавливал его к полу, заставляя последовать за другими. Не дождался и продолжил, твердо выговаривая каждое слово на повышенных тонах, разрывая свою речь, будто ему не хватало воздуха:

— Мы же за таковую к нам милость божию!.. Прогневляем его, милосердного, своими грехами!.. Добра не творим!.. А только грешим да грешим!.. Так что же? Так и оставаться опутанными грехами своими? О, не дай, Господи! Только усердными молитвами о прощении грехов своих, обращенными ко Господу нашему!.. Только покаянными слезами!.. Искренним раскаянием можно заслужить прощение отца нашего небеснага!.. Как заслужили его святой Петр, святой Павел и святая великомученица Варвара. Как и многие дети Господа нашего, обретя от него святость, ибо все мы грешны.

Тепляков подобрал ноги, отвернулся и уставился в зарешеченное окно, расписанное морозными узорами, в то же время чувствуя на себе гневный взгляд человека, которого не знал, как назвать: священник? Поп? Или как-то еще?

— Одним из самых тяжких грехов является гордыня!.. Неверие в Господа!.