— Возможно. Но какое это имеет значение? — начал потихоньку заводиться Тепляков, понимая в то же время, что женщина права. И сам он не был уверен, что Укутский имел на него определенные виды, и Коврова вскользь намекнула при их последнем свидании, что подбирала Укутскому телохранителя как бы не по его вкусу. Не исключено, что это и являлось причиной его почти постоянного раздражения. Но этот намек к делу не пришьешь. Тем более что Коврова, если даже привлекут ее в качестве свидетеля, навряд ли захочет предстать перед судом в качестве жены человека, который, лежа с нею в одной постели, не испытывает к ней ни малейшего влечения.

— Значение имеет буквально все, Юрий Николаевич, — возразила Буроева своим механическим тоном.

— Я понимаю. Но суть, как ни крути, заключается в том, что он хотел силой оказать на меня давление. При этом я старался не давать ему поводов для конфликта. Меня так учили на курсах телохранителей. А в какую сторону он хотел меня склонить, какая разница? Вы не представляете себе, какой силищей обладал этот человек. И что же, мне стоять и ждать, когда он меня задавит? Или, как он постоянно грозился, размажет по стенке? Наконец, я его с лестницы не толкал. Я просто хотел освободиться из его медвежьих объятий. А когда он оступился, мне оставалось так изловчиться, чтобы не оказаться под ним. Вот, собственно говоря, и вся история, — закончил Тепляков.

— Хорошо, я подумаю, посоветуюсь. Мне кажется, что суду нечего будет вам предъявить. Давайте на этом и остановимся, — и Буроева убрала листок с записью в папку.

Тепляков обреченно следил за тем, как она завязывает шнуры, убирает папку в сумку, застегивает ее, — и все это механически, следя за каждым своим движением, лишь бы, как казалось Теплякову, не встречаться глазами со своим подзащитным, судьба которого предопределена в каких-то тайных кабинетах или даже не поймешь где.

— Да, вот что я хотел у вас спросить, — помялся Тепляков. — Во сколько все это мне обойдется?

— Все зависит от того, чем кончится процесс, — скороговоркой откликнулась Буроева. — Если нам удастся выиграть, вы получите страховку. Возможно, вам вообще не придется ничего платить. — И добавила: — Обождите в коридоре. Вас вызовут. Да, и вот еще что: настаивайте на суде присяжных.

Буроева встала, лишь чуть-чуть увеличившись в росте, давая понять, что разговор закончен. И пошла вон из комнаты.

Тепляков устроился под дверью с номером три, настроившись ждать как угодно долго. Дверь время от времени открывалась, то пропуская туда каких-то людей, то выпуская их обратно. Мимо Теплякова проходили молчаливые мужчины и женщины, кто-то вытирал мокрые глаза, кто-то вполголоса ругался, кляня суды, адвокатов и весь белый свет. Конца этому движению не было видно, и Теплякову оставалось лишь дивиться, как много людей втянуты в этот странный процесс, где чужими людьми решаются их судьбы и сама жизнь. На какое-то время он позабыл, зачем здесь сидит.

Стрелки на часах сошлись на двенадцати, затем стали расходиться.

Дверь открылась в очередной раз, выглянула щупленькая девчушка, глянула на Теплякова, спросила:

— Вы Тепляков?

— Да.

— Вас просят в зал судебных заседаний.

И пропустила его в дверь.

Зал был практически пустым. За одним из столов сидела Буроева, за другим устроилась пригласившая его девушка, предварительно указав Теплякову на стул в первом ряду. За столом напротив сидел человек в форме. Еще в зале присутствовали четверо — три женщины разных возрастов и один пожилой мужчина. Все четверо повернулись в сторону Теплякова и проводили его напряженно-любопытными взглядами.

Через несколько минут из боковой двери вышла женщина в черной мантии с папкой в руках.