И тут как раз прибыла вторая пара.

— А вот и вы! — облегченно воскликнул Сэм. — Милая, это — мои старые друзья, Фрэнк и Миа Мьюмью.

О боже.

Но Сэм был очень понимающим. После вечеринки он обнял Делию и, уткнувшись в кудри у нее на макушке, тепло шептал, что такое могло случиться с кем угодно.

Каким молодым он тогда был! Но Делия этого не осознавала. Тогда Сэм казался очень зрелым, не подверженным сомнениям, совершенно самодостаточным мужчиной, который примчался на белом коне, чтобы спасти ее от участи вечно быть чьей-то дочкой. Вокруг его глаз уже были заметны морщинки, но тогда это ей казалось привлекательным и тревожным одновременно. Делия думала, что, если муж умрет первым, она не захочет больше жить. Что найдет в шкафчике в офисе отца какой-нибудь страшный яд. Она могла позволить себе такие мысли, потому что детей у них еще не было. Тогда она представляла себе всевозможные катастрофы. Ну, если быть честной, и потом тоже. О, она всегда была пугливой, со множеством подозрений и предчувствий. Но смотрите-ка, что вышло: в ту ночь, когда у Сэма начались боли в груди, у нее ни малейшего предчувствия не было. Она сидела и читала «Любовника Люсинды», спокойная, как дерево. А потом зазвонил телефон.

Хотя, конечно, эта новость не стала для нее потрясением. Пока Делия слушала тактичные слова медсестры, внутри нее росло липкое, тяжелое чувство. Да, естественно. Сначала папа, а теперь Сэм. Он умрет, и его похоронят на кладбище «Коу-хилл», и он будет там лежать один, пока Делия не присоединится к нему. Как в одну из тех ночей, когда она не спала и смотрела какой-нибудь глупый фильм, а потом карабкалась наверх по лестнице, заползала под одеяло и клала одну руку ему, спящему, на грудь.

Делия прислонилась к изголовью, поглаживая кота, и включила радио. Играл джаз. Звуки одиноких кларнетов и нервных клавишных, и после каждой записи диктор объявлял, когда и где она была сделана. В нью-йоркском баре августовским вечером 1955 года. В чикагском отеле в канун 1949-го. Делия думала о том, как люди могут жить в мире, где времяпрепровождение играет такую огромную роль.

В конце концов Нат и Бинки решили играть свадьбу не в июне. Они передвинули дату на мартовскую субботу. Нат сказал, что хочет «тряхнуть стариной».

— Я решил воспользоваться вашим обычным подходом в стиле «сколько-мне-еще-осталось», — рассказывал он Ною и Делии. — В вашем стиле «сжальтесь-над-стариком».

Бинки отнеслась к изменению даты с энтузиазмом.

— В этом случае я стану миссис Натаниэль Моффат на три месяца раньше. Так что ничего страшного, если мы откажемся от нескольких атрибутов. Не такое уж это и большое дело. — Она говорила это Делии, пролистывая кулинарные книги, когда женщины сидели вдвоем на кухне у Ната (одним из атрибутов, от которых она решила отказаться, был свадебный торт). — А я действительно собираюсь быть миссис Моффат. Все эти варианты с «мисс» больше не сработают! Он — единственный мужчина, который по-настоящему, действительно любит меня.

Потом кожа вокруг ее глаз покраснела, как будто Бинки собралась расплакаться, и она быстро вернулась к своей кулинарной книге.

— В таком случае, вам следует пожениться сейчас, — сказала Делия.

— Жаль, что его дочери не согласны, — вздохнула Бинки. — Ты слышала, что Дуди обрезала волосы?

— Обрезала волосы?

— Устроила скандал, когда Нат сообщил о нашей помолвке, побежала к нему в ванную, схватила такие маленькие ножницы, которыми он подрезает бороду, и выстригла волосы.

— Господи! — опешила Делия.

— Пэт и Донна тоже отказались приехать на свадьбу, а когда я попросила Элли быть свидетельницей, только из вежливости, потому что я уже пригласила свою сестру и племянниц, она сказала, что, может, тоже не приедет, что не уверена, приедет или нет, поэтому лучше откажется.