Их было двое. Они сидели на маленьких стульчиках по обе стороны от лестницы и буравили нас крохотными глазками из глубины заплывших жиром лиц. Богато отделанные золотом шлемы с длинными кольчужными бармицами, лежали у каждого на левом колене. К другому колену прислонены мечи без ножен — старшие братья моего. Раза в два длинее. Для них эти мечи, похоже, были одноручными — я заметил прислоненные к стене круглые металлические щиты с острыми шипами на умбонах. Одеты в длинные кольчуги, набранные из золоченных и посеребренных колец. Очень дорогая и искусная работа.

Я исподлобья стрелял глазами и размышлял, как с ними справиться, случись такая нужда. Рассчитывать прорубить кольчугу не приходится, явно слишком прочные. Подрубить ноги? На них высокие толстые сапоги до середины бедра. Не удивлюсь, если с кольчужными вставками. Остаются только ничем не защищенные руки. Елки зеленые, да у них даже запястье толще моей шеи. Эх, мне бы мою “жемчужницу”…

— Вах! — утробно булькнул один из гулямов и встал. Не тяжело поднялся, как я ожидал от такой туши, а вскочил легким, стремительным движением, подхватив одной рукой меч, а другой шлем. В два шага приблизился ко мне. М прогудел что-то на неожиданно музыкальном, напевном наречии.

— Ты кто такой? — немного механически услышал я в ухе, на которую нацепил серьгу.

Глава 24

Любое приключение хорошо, если оно хорошо кончилось.

Конечно, ты сейчас скажешь, что говорящие шкафы не самое странное, что я видел в этом мире. Я так скажу — видимо тут какая-то психологическая фишка. Теряешься перед сильно большим человеком. И ладно он был бы телосложением дрищеватым, типа “сибирский сухостой”, или хрен с ним, он был бы толстый — ну удивился. Меня обескуражила плавная отточенность движений. Такую можно увидеть у профессиональных танцоров.

Короче, все могут растеряться. Вот и я растерялся. Что делать то?

Гулям реально нависал надо мной, как очередная пандемия над планами на отпуск. Спросил он меня кто я такой отнюдь не протокольным тоном. Не для галочки. А въедливо и даже угрожающе. Даже очень мелодичный язык можно изуродовать, если задаться такой целью. Гулям, похоже, задался. Перед зеркалом тренироваться не мог, за отсутвием тут нормальных зеркал. Наверно они друг на друга наезжают. А с его внешностью очень угрожающей на вид твари…

Я оправдываюсь, да? Ну, что же, не буду. Он на меня рыкнул, я растерялся, испугался и встал как сурикат с этой своей подушкой. Башкой только вертел и не знал, что делать. Наверное так же себя я почувствовал, если бы неожиданно из берлоги вылез медведь. Вру, тогда бы я знал что делать. Искать рогатину.

Однажды в детстве, в моем детстве, в другом мире, пацан старше меня на несколько лет на меня напал. Вернее, сделал вид, что нападает. Он неудачно пошутил, разыграв сценку из фильма, а я не понял мора и испугался. Впал вот в такой же ступор. Эмоции были такие же яркие, как в детстве.

На девственно белом горизонте моего растерянного мозга, свободного от мыслей, тут же гейзером изверглось Мстиславское наследство. И я с удивлением услышал свой голос:

— А ты что такой любопытный, свинорыл? — ответил я на чистом русском. Впрочем медально исправно все перевел, только со “свинорылом” обошелся вольно, превратив это слов в “свонячье рыло”. Как по мне, в таком переводе теряются нюансы. К тому же, я бы его обозвал иначе. Лицо у стражника и в самом деле было очень жирное, но напоминало не свиное, а скорее бульдожье. Щеки у гуляма буквально лежали на плечах. А маслянистые темные глаза на выкате только добавляли сходства. И эти глаза смотрели на меня безразлично. А вот второй гулям был куда больше похож на свинью — светлая щетина на подбородке и серые глаза. Я посмотрел на него внимательнее, потому что после моих слов он тоже вскочил.