– Знать ничего не хочу, – огрызнулась Чарли, с трудом поднявшись на ноги. – И слышать тоже.

Он еще говорил что-то мягко и нежно, волнуя ее своим голосом, но слова не доходили до Чарли. У нее голова кружилась, но найти объяснение странному, незнакомому доселе чувству она не могла, и, главное, она не испытывала гнева.

Фил замолчал, наступила гнетущая тишина, нарушаемая только стуком дождя, сопеньем Сэма и тиканьем настенных часов. Вот сейчас он заорет или скажет какую-нибудь гадость, ждала Чарли.

Но этого не случилось, напротив, двигаясь словно под гипнозом, она оказалась у него в объятиях, и слезы потекли ручьем. Что ты, дурочка, делаешь? Ответа она не знала, просто обняла его и очутилась там, где покойно и надежно, куда не долетают житейские бури. Чарли прижалась к его груди, ей стало тепло и уютно.

Рыданья стихли, слезы высохли, но зато потекло из носа. Фил слегка отстранился и вынул чистый носовой платок.

– Я всегда ношу запасной, – сказал он. Эта ничего не значащая фраза почему-то показалась Чарли удивительной.

– Высморкайтесь.

Она так и сделала и, возвращая платок, сказала:

– Вы будто воспитательница в пансионе. Они снова помолчали, и снова Фил прижал ее к себе. Чарли слышала, как сильно бьется у него сердце, и вдыхала терпкий запах мужского лосьона.

– Расскажите, как прошел день, – попросил Фил.

Слова у Чарли хлынули потоком, словно прорвалась плотина, а он лишь нежно поглаживал ее по спине.

– Я даже одеться не могла, – захлебываясь, повествовала Чарли. – Обычно я ношу пуловеры, а без правой руки мне ни пуговицы, ни крючка, ни молнии не застегнуть, вот я и хожу в этом платье.

К тому же старом, но это она сказала уже про себя. Мне его сестра Мэри подарила, а она десять лет как умерла!

– А почему вы босая?

– Я.., не нашла туфли. Одна потерялась, а дверца шкафа защелкнулась, и мне одной рукой ее не открыть... – Чарли вскрикнула.

– Болит рука?

– Да.

– Что еще случилось?

– Я хотела приготовить яичницу на завтрак, но уронила ее на пол, поэтому поела только тосты. И еще я не могла прибавить посильнее газ, знаете, как трудно без правой руки.

Фил сочувственно ахнул и погладил ее по плечу.

– Надо было соскрести яичницу с пола, обмыть и съесть.

– Я и хотела, но Сэм меня опередил.

– Как я не догадался! Что еще?

– Потом я решила вывести Сэма, нашла старую веревку, привязала ему на шею и выпустила его, а он...

– А он слопал веревку. Знаю.

– Он убежал, а я подумала, что вы вернетесь домой, накричите на меня, и испугалась...

– Испугались, что я накричу? – Он в недоумении поднял брови.

– До смерти. Потом началась гроза, а я ее боюсь.

– Но это ведь не самое ужасное, не правда ли?

Чарли поежилась и замерла, вглядываясь в его серьезное лицо. Может быть такое, чтобы мой сосед, этот воинственный Аттила , беспокоился обо мне? Мог ли он так сильно измениться или просто готовит новое унижение?

– Расскажите мне все, – уговаривал Фил.

– Трудно объяснить. – Она нервно отбрасывала здоровой рукой кудри, а они снова падали ей на лицо. Чарли чихнула и решилась открыть перед ним свою душу – пусть разбирается, тем более что он сказал успокаивающе:

«А вы попробуйте». Это побуждало к откровенности. – Я стала учиться играть на скрипке в восемь лет, – начала Чарли и уткнулась носом ему в жилет. Долгие годы это было моим спасением. Когда меня очень уж обижали, я играла, и музыка, даже упражнения, успокаивала.