Я пожал плечами, ничуть не обеспокоившись.

— Разве я не поклялся привести тебя в твое племя? Ты будешь там через месяц. Если только не пожелаешь сопровождать меня в Томбукту, а оттуда в Египет.

Вместо ответа она выдохнула загадочное и исполненное страха «Inchallah!».

Четыре дня спустя мы оказались в Вороновой горловине. Стоял октябрь, было холоднее, чем я мог предполагать. Когда пришло время расположиться на ночлег, стражники разбили лагерь в небольшой впадине между двумя возвышенностями, надеясь таким образом защититься от ледяных атласских ветров. Палатки расставили кругом, а в центре возвели настоящий полотняный дворец, стены которого были изукрашены вышитыми изречениями из Корана.

Нам с Хибой предстояло провести в нем ночь. Я не без удовольствия вкушал приближение ночи, но чуть только стемнело, моя подруга наотрез отказалась спать в шатре. Причин она не назвала, но в ее глазах было столько страха, что я не стал принуждать ее. В полумиле от лагеря она приметила вход в пещеру, где и пожелала провести эту ночь.

Горы, соседство с гиенами, львами, леопардами, может быть, даже огромными драконами, о которых шла молва, будто при соприкосновении с ними человеческое тело рассыпается, словно оно из глины?! Но вот как раз этого Хиба и не боялась. Холодной осенней ночью ее почему-то пугали не они, а мой великолепный шатер.

Пришлось уступить. Преодолевая собственные предубеждения, я позволил ей увести себя в пещеру, несмотря на предостережения моих людей и их непочтительные взгляды в нашу сторону. Мой авторитет и впрямь пошатнулся, когда Хиба смешно нагрузилась шерстяными одеялами, фонарем, бурдюками с верблюжьим молоком и связкой фиников.

Пещера, или скорее углубление в скале, оказалась небольшой, и это меня успокоило. Ощупав стены, я убедился, что мне не придется делить место ночлега с диким зверем, разве что с моей неугомонной Хибой, которая вела себя все более странно: заваливала камнями вход, расчищала землю под ногами, оборачивала шерстяным одеялом бурдюк и финики, чтобы предохранить их от замерзания. Я же праздно сидел себе и посмеивался над ней, но ни шутки, ни упреки на нее не действовали, она упорно, словно муравей, кружила по пещере и лихорадочно обустраивала ее.

В конце концов мне пришлось замолчать. Но не от усталости, а оттого, что поднялся ветер. Он вдруг так усилился, что его гудение перекрыло все остальные звуки. А вместе с ним поднялся и закружился снежный вихрь; если бы не наваленные Хибой у входа камни, нас бы очень скоро замело снегом. Хиба наконец угомонилась и, ничуть не беспокоясь, опытным глазом осматривала плоды своего труда.

Несравненная моя Хиба! Конечно, я не дожидался этого случая, чтобы полюбить ее. Но прежде она была для меня не чем иным, как игрушкой моего гарема, капризной, сверкающей, умеющей оставаться непостижимой. Теперь же мне открылась совсем другая женщина. При начавшемся буране моим единственным пристанищем были ее глаза, губы, руки.

Я всегда целомудренно удерживался от слов любви, но сердце мое никогда ее не стыдилось. Клянусь Всемогущим Господом, распорядителем бурь и затиший, я любил Хибу и нарек ее «своим сокровищем», не догадываясь, что и впрямь наступит день, когда она станет единственным, чем я буду обладать, я нарек ее «своей жизнью», и вернее сказать нельзя, поскольку именно с ее помощью Бог позволил мне избежать смерти.

Два дня и две ночи вокруг нас ревел и неистовствовал ветер, безостановочно валил густой снег, занесший вход в пещеру и превративший нас в узников.

На третий день после начала бурана к нам пробились пастухи, но не с тем, чтобы спасти нас, а рассчитывая использовать пещеру в качестве укрытия на какое-то время. Они нисколько не обрадовались, обнаружив нас там, и вскоре мне стала ясна причина этого. Буран накрыл весь наш караван, и люди, и верблюды оказались погребенными под тоннами снега. Приблизившись к месту лагеря, я удостоверился, что там уже побывали грабители и на него невозможно взирать без слез.