— Таков приговор Всевышнего! — Дождавшись одобрения своих слов, я добавил: — Можем ли мы рассчитывать на ваше гостеприимство в ожидании, пока уляжется буран?

Мне были известны странные нравы этих кочевников. Они способны без колебаний прикончить своего единоверца, чтобы завладеть его кошельком или его скотиной, но стоит воззвать к их великодушию, как они тотчас превращаются в предупредительных и заботливых хозяев. Поговорка гласит, что они не расстаются с кинжалом, всегда готовые перерезать глотку «либо тебе, либо барану в твою честь».

* * *

— Два золотых динара и пять серебряных драхм!

Я несколько раз сосчитал их, взвесил и подкинул на руке. Вот и все, что осталось от моего несметного богатства и было у меня для перехода по Сахаре до страны Нила и для обустройства на новом месте.

На мои повторяющиеся жалобы Хиба лишь загадочно улыбалась, плутовски и благожелательно, отчего я пришел в ярость.

— Два золотых динара и пять серебряных драхм! — снова возопил я. — И при этом ни лошади, ни смены одежды!

— А разве я тебе не принадлежу? Я, верно, стою пятьдесят золотых, а то и больше?

Говоря это, она подмигнула мне, что снимало с нее подозрение в раболепстве, а кроме того, обвела хозяйским взглядом окружающий пейзаж: поля индиго по берегам реки Дара, у входа в деревню, где она появилась на свет.

К нам устремилась стайка мальчишек, а вскоре появился и вождь племени: чернокожий, с тонкими чертами лица и окладистой седой бородой. Он тут же признал мою спутницу, хотя прошло десять лет, как она отсутствовала, и обнял ее. Обратившись ко мне по-арабски, он сказал, что почтет за честь принять меня в своем скромном жилище.

Хиба представила мне его как дядю по отцовской линии, а меня ему — как хозяина, что хоть и было правдой, в данных обстоятельствах утратило всякий смысл. Ведь я был один, беззащитен, в его власти и к тому же лишился всего. Только я собрался заявить, что для меня она больше не рабыня, как Хиба повела бровью, дав мне знак хранить молчание. Далее я стал свидетелем весьма необычной сцены, и удивившей меня, и доставившей удовольствие.

Мы вошли в дом вождя, где нас усадили на шерстяном ковре, вокруг которого расположилось десятка два старейшин с хмурыми лицами — их как будто не обрадовала встреча с соплеменницей.

Хиба взяла слово. Описав меня как влиятельного в Фесе человека, искушенного в науках и в знании заветов Пророка, она поведала им, при каких обстоятельствах была передана мне владыкой Уарзазата, а также живо описала снежный буран, ставший причиной моего разорения.

— Вместо того чтобы продать меня первому встречному купцу и выручить за меня денег, этот человек привел меня в родную деревню. Я дала ему слово, что он не пожалеет об этом. — Так закончила она свой рассказ и тут же с поразительной наглостью обратилась к одному из старейшин: — Вот ты, Абдалла, сколько готов заплатить за мой выкуп?

— Твоя цена выше моих возможностей, — смущенно ответил он. — Я могу лишь участвовать десятью динарами.

Она обвела взглядом присутствующих в поисках следующей жертвы.

— А ты, Ахмед?

Тот смерил презрительным взглядом Абдаллу и отвечал:

— Тридцать динар, чтобы отмыть честь племени.