* * *

Месяц промелькнул быстрее любовной ночи, и вот мы уже покидали Мекку. Мои глаза еще хранили умиротворенный покой; Нур делала все, чтобы дети не мешали мне. Мы отправились на север, в Медину, на могилу Божьего посланника, а затем в Табук, Акабу и Газу, где один торговец из Суса предложил нам место на своем судне — каравелле, пришвартованной в бухте в западной части города. Знакомство с этим человеком я свел во время последнего перехода, мы часто шли рядом. Звали его Аббад. Он был моих лет, моего роста, так же, как я, склонен к путешествиям и торговле, разница между нами была в том, что он был очень прямодушен. Он мало читал и, видимо, о многом не догадывался, я же слишком рано расстался с некоторыми заблуждениями.

Только когда мы вышли в открытое море, Нур впервые спросила:

— Куда мы направляемся?

Ответ был вроде бы очевиден: разве не в Тунис, где остались моя мать и старшая дочь? И все же я медлил с ответом, загадочно улыбаясь. Она стала настойчивее:

— Что ты сказал своему другу?

— Его судно обойдет все Средиземное море. Высадимся там, где захотим.

— Ни в Египте, ни в Сирии, ни в Кандии… — певучим голосом проговорила она.

— Ни в королевстве Фес, ни в Сусе… — подхватил я затеянную ею забавную игру.

— Ни в Бруссе, ни в Константинополе…

— Ни в Алжире…

— Ни в Черкесии…

— Ни в Андалузии…

Мы оба расхохотались, краем глаза поглядывая друг на друга — кто первым из нас двоих, изгнанников, глубоко затаивших тоску по родине, сдастся. А десять дней спустя я увидел черные от пыли слезы своей Черкешенки.

Во время остановки в Александрии, как раз в тот момент, когда, взяв на борт все необходимое, судно собиралось продолжить плавание, офицер турецкого гарнизона поднялся на борт с намерением произвести последний досмотр, что в общем-то дело обычное. И хотя он вроде бы исполнял лишь то, что было ему предписано, в его манере вглядываться в лица было нечто такое, что заставляло чувствовать себя виноватым, беглым или нарушающим закон.

Как раз в эту минуту сын Нур вырвался из рук Хадры и побежал прямо к нему.

— Баязид! — крикнула нянька.

Услыша это имя, офицер нагнулся к ребенку, поднял его и стал разглядывать его волосы, руки, шею.

— Как тебя звать?

— Базид.

— Чей ты сын?

Я задохнулся. Все во мне кричало: «Несчастная, я тебя предупреждал!» Дважды заставал я Нур за обучением сына тому, как его звать, кто его отец, и корил ее за это, объясняя, что в его возрасте он легко выдаст себя. Соглашаясь со мной, она тем не менее отвечала, что ребенок должен знать, кто он, и понимать, каково его предназначение, и что она боится не успеть передать ему все, что касается тайны его рождения. И вот теперь она дрожала от страха за него, как и я.

— Сын Аладина, — ответил Баязид, показав пальцем в мою сторону.

Я встал и подошел к офицеру, широко улыбаясь и протягивая руку.

— Аладин Хасан ибн ал-Ваззан, торговец из Феса, уроженец Гранады, да вернет нам ее Господь с помощью оттоманского меча!

Застеснявшись, Баязид бросился ко мне и зарылся лицом у меня на груди.

— Красивый мальчик! Зовут как моего старшего! Я уже семь месяцев его не видел.

Его усы дрогнули, взгляд смягчился. Он отвернулся и взошел на мостик, дав знак Аббаду, что можно отчаливать.

Когда от берега нас отделяло полмили, Нур выплакала все слезы, которые до того держала в себе.

* * *

А месяц спустя в Джербе Нур вторично испытала страх. Но на этот раз плакала уже без меня.

На ночь мы сошли на берег.