Итак, смерть явилась. Безотчетно я был с самого начала уверен, что жертвой ее не станут ни моя мать, ни мой отец. Позже Сальма признается мне, что испугалась за меня. То, чего не могла высказать она, даже самой себе, в глубине души, за нее выразил старый Астагфируллах, правда, в виде притчи.

Поднявшись, чтобы восславить усопшую, он обратился сперва к моему дяде:

— Рассказывают, будто один халиф прошлых времен потерял свою мать, которую обожал так же, как ты свою, и стал стонать. К нему подошел мудрец и сказал: «Владыка Верующих, ты должен поблагодарить Всевышнего, ведь он оказал твоей матери честь, заставив тебя оплакивать ее тело, вместо того чтобы принижать ее, заставляя плакать над твоим». Следует возблагодарить Бога, коль скоро смерть является следствием естественного хода вещей, и положиться на его мудрость, коль скоро, к несчастью, случится иначе. — Он вновь принялся читать молитву, которую подхватили все присутствующие, а после, без всякого перехода, продолжил проповедь: — Частенько на похоронах слышу я, как верующие проклинают смерть. Но ведь она — подарок Всевышнего, а все, что исходит от Него, свято. Что, слово «подарок» кажется вам негодным? Но это поистине так. Не будь смерть неизбежной, человек всю жизнь тратил бы на то, чтобы избежать ее. Ничем бы не рисковал, ничего не предпринимал, ничего не изобрел и не возвел. Жизнь была бы одним бесконечным выздоровлением. Братья мои, возблагодарите же Господа за его подарок — смерть, — придающий смысл жизни, за ночь, придающую смысл дню, за молчание, придающее смысл слову, за болезнь, придающую смысл здоровью, за войну, придающую смысл миру. Возблагодарим Его за усталость и невзгоды, без которых отдых и радость утратили бы смысл. Возблагодарим Того, чья мудрость бесконечна.

Присутствующие хором вторили ему: «Альхамдулиллах! Альхамдулиллах!» Я заметил, что лишь один человек остался безучастен и сидел не разжимая губ, нервно сжав кулаки. Это был Кхали.

«Я боялся, — объяснил он мне позже, — и думал только об одном: „Лишь бы он не перешел границу!“ К несчастью, я слишком хорошо знал Астагфируллаха, чтобы питать хоть какие-либо иллюзии».

И впрямь, смысл проповеди стал меняться.

— Предложи мне Господь смерть в подарок, призови Он меня к себе вместо того, чтобы дать пережить агонию родного города, разве Он был бы жесток по отношению ко мне? Если б Господь избавил меня от необходимости видеть своими глазами Гранаду плененной, а гранадцев — обесчещенными, разве Он был бы жесток по отношению ко мне? — Тут шейх возвысил голос, и все присутствующие вздрогнули: — Неужто я здесь единственный, кто считает, что смерть лучше бесчестья? Неужто я единственный, кто вопиет: «О Вседержитель, если я единственный, кто отрекся от своего дома перед Общиной Верующих, раздави меня своей мощной дланью, смети с лица земли, как зловредного паразита. Суди меня немедля, ибо совесть моя отягощена. Ты поручил моим заботам прекраснейший из твоих городов, ты обязал меня печься о жизни и чести мусульман. Отчего не призываешь к себе, дабы спросить с меня?»

Кхали покрылся испариной, соседям Боабдиля также стало не по себе. Сам султан был бел как полотно. Словно царская кровь покинула его вены, чтобы не делить с ним стыда. Он явился к нам, видимо, по подсказке какого-нибудь советника, желая восстановить отношения со своими бывшими подданными и иметь позже возможность попросить их поделиться с ним своими сбережениями, чтобы было на что содержать двор, а вышла вот такая очередная незадача. Глаза его отчаянно искали выход, но тучное тело словно бы пригвождало к месту.

Сжалился ли над ним Астагфируллах, устал ли, либо так уж вышло само собой, только его обвинительная речь закончилась так же резко, как и началась, и он вновь обратился к молитвам. Дядя узрел в этом вмешательство Отца Небесного, к которому так страстно взывал проповедник.