— Во имя Неба, вернись в дом, Хасан! Не поднимай еще больший шум. Иначе твоя сестра никогда не выйдет замуж.

Я вернулся в дом, хлопнул дверью и принялся со всей силой дубасить кулаками по стене, не ощущая боли. Варда подошла ко мне. Несмотря на сотрясающие ее рыдания, она полностью владела собой.

— Подожди, пусть отойдут подальше. Потом иди и поговори с дядей. У него во дворце связи. Он сможет вернуть ее. — Схватив меня за рукав, она потянула его назад: — Успокойся, ты в кровь разбил руки.

Мои руки пали на ее плечи; не разжимая кулаков, я яростно вдавил их в нее, словно передо мной все еще была стена. Она обессиленно прильнула ко мне. Ее слезы текли мне за шиворот, волосы словно завеса пали на глаза, я вдыхал ее горячее, влажное, пахнущее чем-то приятным дыхание. О ней я не думал. Как и она не думала обо мне. Наши тела существовали отдельно от нас, сами по себе. Вдруг они ожили от охватившего нас бессильного гнева. Никогда прежде не ощущал я себя мужчиной, как не ощущал, что она — женщина. Ей было тридцать два года, возраст становиться бабушкой, но ее лицо было без морщин, а волосы чернее ночи. Я не смел ни пошевельнуться, боясь выдать себя, ни заговорить, боясь, что она отстранится, ни даже открыть глаза, боясь воочию убедиться, что мое тело переплетено с телом единственной на свете женщины, к которой мне строжайше запрещено прикасаться, — жены моего отца.

Где были ее мысли в эти мгновения? Ощущала ли она, как и я, приступ острого наслаждения? Не думаю. Пребывала ли в оцепенении, поникнув душой и телом? Была ли у нее потребность уцепиться за единственное в мире существо, разделившее ее горе? Мне никогда этого не узнать, поскольку мы никогда об этом не говорили, никогда ничто ни в наших словах, ни в наших поступках не напоминало о том мгновении, когда мы были мужчиной и женщиной, крепко связанными друг с другом неумолимой Судьбой.

Она незаметно отстранилась от меня, с нежностью напутствовав:

— Иди, Хасан, сынок, Господь не оставит нас. Ты лучший брат, который мог быть у Мариам!

Я бросился вон, считая про себя шаги, чтобы заглушить все мысли. И поспешил к Кхали.

* * *

Дядя выслушал меня, ни разу не моргнув, но я почувствовал, что мой рассказ задел его больше, чем я мог предполагать, учитывая полное отсутствие каких-либо взаимоотношений между ним и моей сестрой. Когда я умолк, он объяснил мне:

— Шейх прокаженных — один из самых могущественных людей Феса. Ему одному позволено забирать из города больных проказой, он единолично распоряжается в квартале. Мало кто из кади осмеливается противиться его решениям, султан — и тот редко вмешивается в дела его мрачного ведомства. К тому же это невероятно богатый человек, поскольку многие верующие завещают свое состояние на нужды квартала, либо потому, что им самим либо их близким довелось столкнуться с «хворью», либо потому, что их тронула участь его несчастных подопечных. Шейх по своему усмотрению распоряжается всеми доходами и поступлениями. Часть их идет на нужды больных — жилье, питание, уход, однако немалые суммы тратятся им и на всякого рода прибыльные дела, что увеличивает его собственное состояние. Возможно, его связывали с Зеруали какие-либо совместные дела, и потому он согласился оказать ему услугу — помочь отомстить нам.

Я отчетливо услышал, как дядя произнес «нам». И очень удивился. От него не укрылось мое удивление.

— Тебе давно известно мое мнение относительно страсти твоего отца к этой Румийе. Однажды, когда она покинула его, он потерял голову, решив, что на карту поставлена его честь, и хотел по-своему одержать верх над кастильцами. С тех пор он так и не образумился. Но то, что произошло теперь, не касается ни Варды, ни Мохаммеда, ни даже бедняжки Мариам — Зеруали посягнул на честь всей гранадской общины Феса.