Для меня были не столь важны движущие им мотивы, сколько его настрой.

— Как ты думаешь, нам удастся спасти мою сестру? — с надеждой спросил я.

— Проси Всевышнего ниспослать тебе терпение и веру! Сразиться придется с могущественными и якшающимися с самим дьяволом силами. Кроме того, тебе известно, что Зеруали с султаном не разлей вода.

— Но ведь если Мариам надолго останется в квартале, она в конце концов и впрямь подцепит заразу.

— Нужно навестить ее, сказать, чтобы держалась подальше от прокаженных, принести мясо черепахи. И главное, пусть постоянно носит на лице пропитанное уксусом покрывало.

Все это я передал Варде. Она запаслась всем необходимым, и когда несколько дней спустя в город вернулся отец, отправилась вместе с ним в квартал. Часовой позвал Мариам. Она была подавлена, потеряна, с опухшими глазами на смертельно-белом лице. Ее отделял от родителей ручей, но им удалось поговорить с ней, пообещать вызволить ее, дать советы и за вознаграждение часовому передать принесенное с собой.

Я ждал их возвращения у дома. Отец сделал вид, что не замечает меня. Я преклонил одно колено и, взяв его за руку, прижал ее к губам. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он отдернул ее, провел ею по моему лицу, а затем по затылку. Я поднялся и бросился в его объятия.

— Приготовь поесть, — бросил он Варде дрогнувшим голосом. — Нам надо поговорить.

Она кинулась выполнять его приказание.

Ни он, ни я не сказали друг другу ничего особенного. Было важно просто оставаться вместе, сидеть на одной циновке, деля одно блюдо, в которое мы по очереди запускали пальцы. Мы впервые говорили друг с другом как мужчина с мужчиной. Помолвка Мариам нас поссорила, горе, приключившееся с ней, помирило. А кроме того, послужило к сближению Мохаммеда с семьей моей матери.

В тот вечер Кхали явился в дом моего отца, порог которого он ни разу не переступал со времени нашего приезда в Фес, десять лет тому назад. Варда приняла его как знатного гостя, подала оршад и огромную корзину, полную винограда, абрикосов, груш и слив. В обмен же получила доброе отношение и слова поддержки. Затем вышла, оставив нас одних.

* * *

Остаток года запомнился мне как череда бесконечных переговоров и хлопот. Иногда в них принимали участие посторонние люди, давая советы и деля с нами наше горе. По большей части это были гранадцы, но среди них были и двое моих фесских друзей. Один из них — Харун, которому вскоре предстояло переложить нашу заботу на свои плечи. Другого звали Ахмед. В школе его дразнили Хромым. Вспоминая о нем, я не в силах помешать перу остановить свой прихотливый бег, а себе — на секунду задуматься. Слава о нем достигла Туниса, Каира, Мекки, даже Неаполя, а я все задаюсь вопросом, оставит ли мой старый друг какой-нибудь след в Истории или же проплывет по людской памяти, как бесстрашный пловец по Нилу, не изменив ни его русла, ни течения. Мой долг, забыв о своих пристрастиях, как можно более верно передать, что мне известно об Ахмеде с тех пор, как он впервые переступил порог школы грамоты в этом году под выкрики и шутки учеников. Юные фесцы нетерпимы к иностранцам, особенно если те являются сюда прямиком из захолустья и уж особенно, если они увечны.

Хромой обвел взглядом зал, словно желая запечатлеть в памяти каждую улыбку, каждую усмешку, а затем направился в мою сторону и сел рядом со мной, то ли потому, что это место показалось ему самым удобным, то ли потому, что он тут же подметил, что я смотрел на него иначе, чем другие. Он с силой сжал мне руку, а сказанные им при этом слова были не просто приветствием:

— Ты, как я погляжу, вроде меня чужестранец в этом проклятом городе.

Тон его не был вопросительным, и он не стал понижать голос.