Наступил час ужина, которого я дожидался с нетерпением, поскольку мой желудок с самого утра был пуст, если не считать нескольких фиников. Нам подали отваренную, а затем потушенную баранину, завернутую в листы необыкновенно тонкого теста, напоминавшего слегка итальянскую лазанью, но тверже. Затем пришел черед кускуса — фтат, — также смеси мяса и теста, как и множества других блюд, названий которых я уж теперь не припомню. Когда мы насытились, я встал и продекламировал поэму собственного сочинения. Тот, кому она предназначалась, попросил перевести ему первые несколько строк, но после лишь умильно и покровительственно взирал на меня. Когда я закончил, он отправился спать, утомленный охотой, но наутро спозаранку пригласил меня разделить с ним завтрак. Позже мне через секретаря было передано сто золотых монет, предназначавшихся дяде, а в придачу со мной отрядили двух рабов, дабы они служили нам во время пути. На словах дяде просили сказать, что эти дары — благодарность за поэму, но ни в коем случае не возмещение присланного с племянником. Каждого из двух всадников, сопровождавшего меня, оделили десятью золотыми.

Но это было еще не все. Помимо тех пятидесяти золотых, которые предназначались мне, меня ждал сюрприз. Секретарь сделал мне знак следовать за ним. Мы вышли во внутренний дворик. Там стоял прекрасный низкорослый в холке конь, а на нем восседало потрясающей красоты чернокожее юное существо с открытым лицом.

— Эта рабыня подарена тебе моим господином за твою поэму. Ей четырнадцать лет, она хорошо говорит по-арабски. Звать ее Хиба.

Секретарь взял поводья и вложил мне их в руки. Я натянул их, недоверчиво подняв глаза. Мой подарок улыбнулся мне.

Преисполненный радости оттого, что повстречал столь великодушного и любезного владыку, я вернулся в Тебелбелту, где меня дожидался караван. Отчитавшись перед дядей за полностью выполненное поручение, я передал подарки, а под конец поведал о сделанном мне чудесном подношении. В этом месте моего рассказа его чело омрачилось.

— Я правильно понял, что тебе сказали: рабыня владеет арабским?

— Ну да, на обратном пути я имел случай в этом убедиться.

— Не сомневаюсь. Но, будь ты постарше и поумнее, ты бы усмотрел в речах секретаря нечто иное. Предложить тебе эту рабыню могло быть как способом оказать тебе честь, так и способом оскорбить, показав ничтожество тех, кто говорит на твоем родном языке.

— Надо ли было отказаться?

Дядя от души рассмеялся:

— Вижу-вижу, ты готов потерять сознание от одной мысли, что можно было покинуть ее там, в том дворе.

— Так я могу ее оставить?

Я говорил как ребенок, вцепившийся в игрушку. Кхали пожал плечами и сделал знак погонщикам верблюдов готовиться в путь. Я пошел прочь, когда он окликнул меня:

— Ты уже был с нею близок?

— Нет, — ответил я, потупив очи. — Мы спали в дороге под открытым небом, с нами были стражники.

Он как-то лукаво посмотрел на меня.

— Теперь тебе уже этого не сделать, ведь к тому времени, когда мы снова окажемся под крышей, наступит рамадан. Как путешественник ты не обязан соблюдать пост, но с другой стороны — не мешает выказать смирение перед Создателем. Прикажи ей закутаться с головы до ног, запрети душиться, класть на лицо румяна и белила, причесываться и даже мыться.

Я не стал возражать, поскольку тотчас понял, что религиозное рвение было не единственной причиной настоятельного указания. В караванах не редки споры, приступы безумия и даже преступления, связанные с присутствием служанки; дядя же хотел любой ценой избежать соблазна и провокаций.

Следующий переход привел нас в оазисы Туат и Гхурара, по которым пролегает путь всех сахарских караванов.