В этих оазисах обосновались многие купцы-евреи, но стали жертвой преследований. В год падения Гранады, ставший и годом изгнания из нее испанских евреев, один предсказатель из Тлемсена явился в Фес, подстрекая мусульман к истреблению евреев. Как только об этом прознал султан, он повелел прогнать подстрекателя, и тот отправился в оазисы Туат и Гхурара, где ему удалось поднять население против иудеев: всех их перерезали, а их добро разграбили.

В этих краях много возделанной земли, но она неплодородна, поскольку суха — полив возможен лишь водой из колодцев, а те не слишком полноводны, и чтобы как-то улучшить земли, жители используют необычный метод. Когда появляется чужак, его приглашают в дом, не требуя вознаграждения, лишь забирают навоз его скотины; гостю же дают понять, что он обидит хозяев, если будет справлять нужду в ином месте, а не на их участке. И потому, проходя мимо поля, приходится затыкать нос.

Эти оазисы — последняя перед Сахарой стоянка, где можно запастись всем необходимым. Далее источники воды встречаются все реже, и приходится две недели добираться до ближайшего населенного пункта. Следует уточнить, что в этом месте, называемом Тегазза, нет ничего, кроме соляных копей. Соль, похожую на куски мрамора, накапливают до прибытия очередного каравана. Путешественники покупают ее у старателей и везут в Томбукту, где постоянно ощущается ее нехватка. У жителей Тегаззы нет иного продовольствия, кроме того, которое им доставляется из Томбукту, расположенного в двадцати днях пути, или какого-нибудь другого столь же удаленного места. Случалось, их находили умершими от голода, если караван запаздывал.

Только после Тегаззы пустыня становится поистине адским местом. Там можно обнаружить лишь выбеленные кости людей и верблюдов, умерших от жажды, а единственные живые существа, которых там предостаточно, — змеи.

В самой засушливой части пустыни находятся две могилы, на которых установлен камень с надписью, гласящей, что там похоронены два человека. Один был богатым купцом: мучимый жаждой, он купил здесь у другого — караванщика — чашку воды за десять тысяч золотых. Но, сделав несколько шагов, продавший воду и купивший ее вместе замертво упали, не перенеся жажды. Один господь распоряжается людскими жизнями и людским добром!

* * *

Будь я красноречивее, обладай более послушным пером, все равно мне было бы не под силу описать то, что испытываешь, когда после недель изматывающего пути, с воспаленными от песчаных ветров глазами, глоткой, истомленной теплой и солоноватой водой, с сожженным, грязным, измученным бесконечными усилиями телом видишь наконец стены Томбукту. Конечно, после пустыни все города представляются прекрасными, все оазисы похожими на Эдем. Но дело в том, что ни в одном земном краю жизнь так не улыбалась мне, как в Томбукту.

Мы добрались туда на закате, навстречу нам правителем города был выслан отряд солдат. Поскольку для приема во дворце было поздно, нас провели в отведенные нам покои, каждому согласно его рангу. Дядю разместили в ближайшем к мечети доме; я получил просторную комнату, выходящую на оживленную площадь, уже начинавшую пустеть. Вечером, после бани и легкого ужина я с позволения Кхали позвал Хибу. Было часов десять вечера. С улицы донесся шум: на площади собралась молодежь, пели, плясали, играли на музыкальных инструментах. Со временем я к этому привык, однако в ту ночь зрелище показалось мне столь необычным, что я буквально прирос к окну. Возможно, меня одолела робость, ведь я впервые находился рядом с женщиной, которая мне принадлежала.

Она уже оправилась от дорожных тягот и была свежа, хороша, и, как в первый день, когда мне ее подарили, улыбалась. Подойдя к окну, она встала рядом со мной и, едва заметно прижавшись ко мне плечом, стала наблюдать за танцующими. Ночь была прохладной, если не сказать холодной, а мое лицо горело.