Мариам сказала, что счастлива видеть меня в добром здравии после столь долгого путешествия, но показалась мне еще более чужой, чем в нашу последнюю встречу, к тому же без единой кровинки в лице.

— Ну а как ты? — спросил я, рассматривая ее.

— Гораздо лучше, чем большинство моих соседей.

— Я надеялся, что по возвращении увижу тебя свободной.

— У меня здесь было много дел.

Горький сарказм, приведший меня в отчаяние два года назад, еще более усилился.

— Ты помнишь о моей клятве?

— Если ты ее сдержишь и не женишься, у меня не будет ни детей, ни племянников.

Харун держался позади меня, внимательно разглядывая то ручей, то охранника. В самом начале он робко поприветствовал Мариам и, казалось, совсем не слушал, о чем мы говорим. Как вдруг откашлялся и взглянул Мариам прямо в глаза.

— Если ты будешь так ко всему относиться, поддаваться унынию, то выйдешь отсюда, потеряв рассудок, и твое освобождение потеряет всякий смысл. Брат принес тебе добрую весть, итог своих хлопот во дворце.

Мариам немедленно успокоилась и без всяких насмешек и обид выслушала меня.

— Когда меня будут осматривать?

— Очень скоро. Будь постоянно готова.

— Я по-прежнему здорова. Они не найдут ни малейшего пятнышка.

— Не сомневаюсь. Все будет хорошо!

* * *

Покидая это проклятое место, я бросил на Харуна умоляющий взгляд:

— Ты думаешь, она и вправду выйдет?

Некоторое время он молча продолжал идти, сосредоточенно глядя себе под ноги. А затем вдруг остановился, закрыл лицо ладонями, а когда отнял их, проговорил, по-прежнему не открывая глаз:

— Хасан, я принял решение. Я хочу, чтобы Мариам стала моей женой, матерью моих детей.

ГОД МАРИСТАНА

913 Хиджры (13 мая 1507 — 1 мая 1508)

В богадельне Феса имеется шесть санитаров, ламповщик, дюжина сторожей, два повара, пять метельщиков, привратник, садовник, директор, его помощник и три секретаря — все они должным образом оплачиваются, — а также немалое количество больных. Но, Господь не даст соврать, ни одного лекаря. Когда поступает кто-нибудь хворый, его помещают в палату, приставляют к нему санитара, но не предоставляют никакого лечения и держат до тех пор, пока он не выздоровеет сам или не скончается.

Все больные там — чужестранцы, поскольку фессцы предпочитают лечиться дома. И только душевнобольные — местные жители, им отведено несколько палат. Чтобы они чего-нибудь не натворили, их ноги постоянно закованы в цепи. Отведенная им часть здания обращена к галерее, чьи стены укреплены мощными деревянными балками; только опытные служители осмеливаются приблизиться к ним. Тот, что приносит им пищу, вооружен дубинкой, и если один из них приходит в буйное состояние, он нещадно бьет его.

Меня предостерегли от общения с этими несчастными: никогда не вступать с ними в разговор, даже не показывать вида, что замечаешь их. И все же иные внушают мне жалость, особенно один пожилой худой и облысевший человек, который весь день молится и бубнит себе под нос священные тексты; когда его проведывают дети, он нежно обнимает их.

Как-то раз я допоздна задержался в своей комнатке, чтобы переписать один реестр, на который нечаянно опрокинул чашку сиропа. Уходя, я бросил взгляд в сторону несчастного старика. Он плакал, прислонившись к узкому окну своей палаты. А увидев меня, закрыл глаза рукой. Я шагнул к нему. И он совершенно спокойно принялся рассказывать мне историю своей жизни: как он был богобоязненным торговцем, по навету конкурента помещенным в богадельню, как его семье не удается освободить его, настолько могущественным и близким ко дворцу оказался его недоброжелатель.