Словно не замечая, как я от смущения залился краской, Харун продолжил, медленно выговаривая каждое слово, будто пропуская его через мелкое сито:

— Нужно найти способ устроить Мариам побег, но так, чтобы ее не поймали и чтобы не беспокоили ее семью. Разумеется, в Фесе ей больше не жить, несколько лет уж точно, а раз я на ней женюсь, мы должны бежать вместе.

Я знал его уже не один год, чтобы понять, что в его голове созревает план и что до срока он мне его не откроет. И все же я никак не мог взять в толк, что заставляет его так поступать. Во имя нашей дружбы я был обязан вызвать его на откровенный разговор.

— Но как ты можешь вот так по собственной воле оставить свой город, свою семью, корпорацию и отправиться в изгнание словно какой-нибудь изгой, злодей, бегать по горам из страха быть закованным в кандалы… и все это ради девушки, с которой ты всего лишь раз перемолвился словом?

Проныра накрыл ладонью правой руки мой затылок, как делал прежде, когда мы были детьми и он намеревался открыть мне секрет.

— Я не мог тебе признаться раньше, да и сегодня я прошу тебя дать мне слово, что ты не обидишься.

Я сделал то, о чем он просил, боясь худшего, какого-нибудь позора для моей семьи. Мы сидели на земле во дворе его дома. Проныра прислонился спиной к небольшому каменному фонтану, в котором в этот день не было воды.

— Помнишь, как я вошел в баню, когда там мылись женщины?

Лет семь или восемь истекли с тех пор, но я все еще помнил каждое слово, каждый жест. Я кивнул, улыбаясь.

— А помнишь, как я, несмотря на твои мольбы, наотрез отказался рассказать, что я там увидел.

Так вот, я закрутил голову платком, тело обмотал полотенцем, сверху набросил покрывало, на ноги надел деревянные сандалии. Мне тогда было одиннадцать лет, на лице у меня еще не было никакой растительности. Я ходил себе по бане, как вдруг лицом к лицу столкнулся с Вардой и Мариам. Глаза Мариам встретились с моими, и я тотчас понял, что она меня узнала. Она ведь часто видела нас с тобой вместе и не могла ошибиться. Я застыл на месте, не в силах двинуться, ожидая, что сейчас поднимется крик, меня станут гнать, бить. Но твоя сестра не издала ни звука. Она взяла полотенце, закуталась в него, в то время как на ее губах обозначилась понимающая улыбка, а затем под каким-то предлогом увела свою мать в другое отделение. Я поторопился выйти, все еще не веря, что так легко отделался. В тот день я пожалел, что Мариам не моя сестра, и только три года спустя обрадовался тому, что всего лишь друг ее брата и могу мечтать о ней, как мужчина мечтает о женщине. А после на девушку с тихими глазами обрушились несчастья.

На последней фразе Проныра, до того сияющий от счастья, посмурнел. Но не надолго.

— Пусть весь мир ее предаст, воспоминание о той истории не позволит мне бросить ее в беде. Ныне она — моя жена, я спасу ее, как она спасла меня, мы превратим землю, которая нас примет, в цветущий сад.

* * *

Прошла неделя, Харун явился прощаться. Вместо вещей у него при себе было два вязаных мешочка — один, побольше, туго набитый деньгами, полученными в качестве приданого, и другой, содержащий его собственные сбережения.

— Тот, что поменьше, — для охранника, чтобы он закрыл глаза на побег Мариам, а тот, что побольше, — для нас.