— Крутов отказался от должности мастера. Не ожидал от него такой дурости.

Варя вздрогнула, наклонила голову. Брат кипит от раздражения и лучше не перечить ему.

— Надеюсь, в воскресенье ты брала лошадь не затем, чтобы где-то на стороне обвенчаться с ним?

Она вскинула возмущенный взгляд. Алексей Флегонтович словно опомнился, попытался виновато улыбнуться.

— Если бы ты не заблуждалась, все было бы не так, — горько начал он, думая о том, что ее отношения с Крутовым — следствие тех взглядов на жизнь, которые она приобрела, общаясь с лицеистами. — Вспомни, как мы приехали сюда, сколько было надежд делать добро, творить справедливость. Когда-то ты радовалась каждому моему начинанию. Много было сделано и делается сейчас… Но ты отдаляешься все дальше и дальше. Мы стали почти врагами… Теперь я подготовил проект о сокращении рабочего дня. Фабричные и мечтать не могли о таком благе. Владелец теряет на этом до двухсот тысяч рублей в год… А много ли сделали те крикуны, сеющие смуту? Однако ты видишь в них поборников справедливости и очень подозрительно относишься к тому, что делаю я. Почему мы перестали понимать друг друга? — Он рассеянно поворачивал чашку, рассматривая рисунок, кривил рот. — Сегодня Крутов вдруг выдавил сквозь зубы: проект, мол, вынужденный, своей борьбой рабочие добились его.

— Но это так, Алексей, — робко возразила Варя. — Ты боишься беспорядков, боишься, что рабочие остановят фабрику, и вынужден искать пути… Почему ты не хочешь признаться в этом? Крутов прав и тебя злит, что он понимает твои поступки, причину их.

Только сейчас Грязнов осознал, зачем он шел к Варе. В сущности, он очень одинок. Да, у него высокое положение, дающее ему тридцать тысяч в год и соответствующие возможности при этом, в конце концов у него есть семья, и все-таки он очень одинок. Ему не хватает человеческой теплоты. В присутствии сестры он всегда испытывал душевное облегчение.

Он резко поднялся из-за стола, стал одеваться. Варя молчаливо следила за ним, не зная, что сказать. Уже от двери Грязнов метнул на нее сердитый взгляд.

— Не могу больше слышать о нем. Мне надоело по нескольку раз на день произносить эту фамилию. Опомнись, порви с ним, и все будет хорошо. Тем более, я не хочу больше ограждать его от неприятностей. Зачем это надо? Когда человек не чувствует благодарности за доброе, ему приходится платить тем же…

— Что ты надумал? — тихо спросила Варя. — Прошу, не вмешивайся в мою жизнь. Я не касаюсь твоих симпатий и убеждений, избавь и ты меня от этого. Ты ничего такого не говоришь, но я понимаю, что ты задумал. Не смей этого делать, Алексей. Слышишь? Пойми… — Ей было трудно говорить. — Пойми, у нас будет ребенок. Мы уже давно обвенчались. Я уговариваю его уехать отсюда.

Алексей Флегонтович прислонился к косяку, закрыл глаза. Лицо точно одеревенело.

— Тем лучше, — неопределенно сказал он, заставив Варю задуматься.

Хотел ли он сказать, что будет лучше, если они уедут?

3

Всего одному человеку разрешался въезд во двор губернаторского дома — уездному врачу Сикорскому.

Получил он эту милость после того, как нашел причину болезни новорожденной дочери губернатора. Десяток знаменитостей побывало до него и все бессильно разводили руками, а девочка таяла. Он же, бегло осмотрев ребенка, направился в комнату кормилицы. Расспрашивал бабу, принюхивался, Будто случайно заглянул в шкаф, потом под кровать. Там и увидел гору бутылок из-под водки.

Кормилицу, что любила выпить, прогнали, девочка поправилась. Обрадованный отец хотел сделать Сикорского домашним врачом и предложил награду.

— Спасибо за честь, — отказался Сикорский.