Арион вновь уставился на свои руки, на лоснившуюся под ними столешницу. Время текло, сеялось сквозь его пальцы, точно свет через толстое стекло, — медленно и бессмысленно.

В какой-то миг он осознал, что в комнате больше не один. Кто-то стоял позади него, затем подошел и встал рядом. Арион даже не повернул головы, чтобы посмотреть, кто это.

— Мой лорд…

Фуллер нагнулся к упавшей чернильнице, бережно ее поднял, закрыл крышечку. Арион поднял голову, нарочито глубоко вздохнул. Рана от меча в правом боку отозвалась ноющей болью. Это помогло ему хотя бы отчасти прийти в себя.

— В чем дело? — с излишней резкостью осведомился он.

Наместник, похоже, никак не мог сообразить, что делать с чернильницей. Он держал ее в вытянутой руке, пытаясь остановить мерное капанье чернил. В другой его руке белел квадратик сложенной вчетверо бумаги.

— Тебе письмо, мой лорд, — сказал наконец Фуллер, протянув этот квадратик Ариону.

Граф отвернулся:

— Оставь на столе и уходи. Сейчас я хочу побыть один.

— Но я думал, что ты захочешь…

— Я сказал — оставь на столе! — прорычал Арион.

Краем глаза он видел, как наместник, помедлив, осторожно положил письмо на самый краешек стола, так, чтобы Арион мог сразу до него дотянуться, и поклонился, отступая к двери.

— Мой лорд, — сказал он, — обрати внимание на печать.

И ушел.

Арион закрыл глаза. Теперь он старался дышать медленно, неглубоко — сейчас новый приступ боли ни к чему. Он опять хотел ничего не чувствовать. Пустота? Что ж, пускай приходит. К чему прятаться от неизбежного — тем более теперь?

«Обрати внимание на печать».

Какого дьявола Фуллер это сказал? Арион искоса глянул на письмо, на темно-зеленый воск печати, весь покрытый бессмысленным с виду скопищем пересекающихся черточек.

Арион никак не сообразить, что это значит. Он никогда прежде не видел таких печатей. Что обычно изображено на печатях? Мечи и шлемы, львы и грифоны, звезды и корабли. И — никаких черточек.

В нем взыграло любопытство. Арион поднес письмо к самым глазам, чтобы рассмотреть его, не вертя головой.

Загадочные черточки слились в нечто осмысленное — часть искусного и весьма детального рисунка. Теперь, когда Арион присмотрелся получше, рисунок показался ему знакомым. Где-то он уже это видел, но где — вспомнить не мог. Это ощущение дразнило его, точно назойливое жужжанье комара, и отгоняло смертельно близкую пустоту.

Он потрогал пальцем застывший воск, ощутил выпуклости оттиснутого на нем рисунка и сломал печать в то самое мгновение, когда наконец вспомнил, чей герб запечатлен на воске.

Горная вершина, клановый знак Макраев.

Сердце Ариона на миг замерло, а потом пустилось вскачь. Кровь живее помчалась по жилам. Даже боль, снова вспыхнувшая в раненом боку, показалась теперь ничего не значащим пустяком.

В письме было всего три слова. Почерк незнакомый, но Ариону и не требовалось его узнавать. Буквы выписаны твердо, с красивым наклоном, без малейших потуг на изящество:

«Каменный дуб. Сегодня ночью».

Подписи не было. Но, боже милостивый, к чему подпись? Арион оттолкнулся от стола, встал, крепко стиснув в кулаке письмо. Он заходил по комнате, чувствуя, как с каждым шагом возвращаются к нему прежние силы. Он остановился, еще раз перечел письмо, просто чтобы убедиться, что это ему не приснилось, что это не игра его услужливого воображения.

Нет, письмо настоящее. Буквы нисколько не изменились, и все так же ясен был заключенный в них зов.

Арион подошел к очагу, бросил письмо в огонь и долго смотрел, как бумага корчится в пламени, истаивая сизым дымом.

Выглянув из окна, он увидел, как на землю медленно и неуклонно надвигается ночь, и направился к двери.