— Ой, дорогой мой, — сокрушенно проговорил судья, когда Робби коротко изложил текущие параметры болезни. — Мое сердце разрывается. Правда. И как только вы выдерживаете все это. Настоящий утес.

— Утес не я, а она, — возразил Робби. — Каждый вечер, заглядывая ей в лицо, я поражаюсь, насколько мужественно Рейни переносит эту муку. — Голос Робби пресекся.

Школьник, который сейчас находился в самом центре телевизионного кадра, убрал правую руку с руля и погладил Робби. Сеннетт помрачнел, видимо, размышляя о том, как подобную нежность воспримут присяжные.

Наконец Робби решил, что пора переходить к делу, и полез в дипломат за конвертом. Зная, где находится объектив камеры, он прижал его к груди, чтобы продемонстрировать крупным планом. Затем, болтая о каких-то пустяках, позволил конверту выскользнуть из пальцев на сиденье, чтобы это зафиксировала камера, и запихнул в щель. Школьник, который вроде бы должен был эти манипуляции не замечать (чтобы впоследствии, когда прижмут, иметь возможность отрицать свою причастность к получению взятки), вдруг непонятно почему забыл роль. Он несколько раз отрывал взгляд от дороги и понаблюдал за действиями Фивора, хотя от прямых комментариев разумно воздержался.

Прошла минута.

— Робби, как дела? — спросил Школьник без интереса. — Я давно вас не видел и удивился, когда вы позвонили.

— Я подал новый иск, — ответил Робби.

Он описал существо иска, который с помощью Косица был передан судье Школьнику от Малатесты. Стэн настоял, чтобы Робби обязательно попросил об услуге по этому иску. Если он просто передаст деньги за первый, от водителя грузовика с отказавшими тормозами, перешедший к Школьнику от Джиллиан Салливан, то на процессе адвокат станет просить судью квалифицировать эти деньги как подарок, поскольку об этом иске не было произнесено ни слова. Таким образом Стэн хотел подчеркнуть, что данная взятка связана с иском, который еще предстоит рассмотреть судье. Робби поведал Школьнику печальную историю о маляре, у которого обнаружили рак легких, и признался в намерении одурачить ответчика.

— Понимаете, судья, мне нужна ваша поддержка. Требуется приостановить процесс предоставления документов. О смертельной болезни истца адвокат ответчика, этот дурак Макманис, пока понятия не имеет, но если мы начнем со свидетелей и медицинских бумаг, то тогда он все узнает. И как вы думаете, сколько я смогу после этого с них слупить? Пшик. «Мы сочувствуем, что вы получили инвалидность, но поскольку вам все равно крышка, то… и так далее» — вот что они скажут. Поэтому мне нужна ваша поддержка, чтобы перехитрить Макманиса. Самое ужасное, судья, что этот бедняга вдовец. И у него трое детей, которые скоро останутся круглыми сиротами. Если я не добьюсь для них каких-то приличных денег, они вообще станут нищими.

— О Господи, — пробурчал себе под нос Школьник. — И сколько лет детям?

— Старшему восемь, — ответил Робби.

— Какая жалость!

В этом месте Сеннетт поморщился. Робби импровизировал со своим обычным блеском, но, нарисовав такую мрачную картину — безнадежно больной, пострадавший в аварии отец, трое сирот, оставшиеся без всякой поддержки, — он привносил в разговор человеческий фактор, создавая обстоятельства, оправдывающие действия судьи. Однако Школьник быстро разрядил обстановку, объяснив, что сложностей тут никаких нет.

— Робби, вы же знаете, как у меня бывает. Если кто-то подает ходатайство об отклонении иска, или о вынесении судебного решения в суммарном порядке, или что-нибудь еще в этом роде, я сразу приостанавливаю предоставление сведений. Если кому-то хочется судебных споров, прений сторон, пожалуйста, но лично я просто приостанавливаю, и все.