Корка, покрывавшая бездонную глубину, по-хрустывала и проламывалась. Никита, опытный охотник, шел последним, ставя лыжи уже не на снег, а в бурую жижу. Слева вдруг что-то засвистало, зарокотало, и Фимка, что шел перед батькой, испуганно остановился…

– Вперед топай, сучье семя! – выругал сына Никита, пожалев, что под рукой нет батога, чтобы ткнуть парня.

Фимка испуганно замекал и, вытащив лыжи, уходившие вниз, в болотину, пошлепал вперед.

– Да чтоб тебе про… – досадливо выругался отец, но вовремя прикусил язык. Чуть было не ляпнул дурость. Это на болоте-то пожелать провалиться собственному сыну?! Никита еще раз выматерился: – Чтоб тебя… мать твою…

Жижа вспузырилась, громко фыркнула и чмокнула, как лопнувший бычий пузырь. Ступать по этому месту было опасно, а идти в обход – еще хуже. Никита вздохнул, широко перекрестился и пошел вперед, ставя лыжи не прямо, а «елочкой», как на спуске с горки. Повезло! Когда опасный участок оказался позади и можно было идти так, как все, Никита пообещал, что еще раз отлупит сына – и пусть только Павлуха попробует его защитить!

Наконец-таки посреди болота показался маленький остров, где торчало несколько поставленных на сваи избушек, крытых еловой корой.

Людская изба, «особая», а еще – неказистая банька. Хутор не хутор, деревня не деревня. Не то лагерь разбойничий, не то военный стан. В нынешнее время – самое безопасное место. Через болото ни один отряд не пройдет – ни конный, не пеший. А захотят измором взять – замучаются. От островка тропинок много, к каждой сторожа не приставишь.

Онцифир не говорил, откуда ему известны разбойничьи тропки, но люди и так знали – от родного деда, что вдоволь погулял когда-то в этих местах, спасаясь на болоте от монастырских слуг и от царских стрельцов. Годам к сорока дед раскаялся, женился, наделал деток и каменную церкву во имя Ильи Пророка в Вольхове отстроил.

– Акулина! Мичура! – проорал атаман, извещая о прибытии.

Скрипнула дверь, и появилась толстая рябая баба, что была тут за стряпуху и за портомойку. С дальнего конца приковылял дед Мичура. Старик целыми днями собирал по болоту хворост и топил очаги в хижинах. Оставить нетопленными – за неделю сырость стены разъест.

– О, явились, не запылились! – неласково поприветствовала баба. – Исть будете, или баню топить?

– И жрать будем, и баню топить, – кивнул атаман, с наслаждением ступая по твердой земле.

– А исть-то и нечего! – жизнерадостно сообщила баба.

– Дура драная! – выругался атаман. – Если нечего – чего предлагаешь?

– Пустыми пришли? – поинтересовался дед Мичура, оглядывая тощие мешки слепенькими глазенками.

– Лучше не спрашивай, – отмахнулся Онцифир. – Не пофартило нам нынче. Те, кто попадался, – не по зубам, а других не было.

Фимка напрягся, готовясь услышать что-то нелестное для себя. Не услышав, расслабился. А зря… Никита, что вошел на сушу последним, подошел к сыну и без разговоров дал в морду.

– Э, хватит уже! – прикрикнул на него атаман. – Он уже и так битый…

– Это за другое, – пояснил Никита, отвешивая оплеуху: – Сколько раз говорено было, что на болоте останавливаться нельзя?! А он, выб…к, чуть батьку на тот свет не отправил!

Никита хотел ударить еще раз, но его остановила Акулина, благоволившая к Фимке.