Акулина, зардевшись от смущения (какой же бабе не любо, если хвалят?), нарочито смиренно ответила:

– Дык, ежели бы крупа добрая была… А то просо с лебедой да с грибами.

– Да уж, что бы мы без грибов-то делали, – поддакнул дед Мичура, главный грибник. Если бы не его лисички, то неизвестно, как бы жили. С хлебом туго, а с мясом – чуть лучше. Выручил Никита, заваливший недавно сохатого.

– А что, дед, у тебя вроде бы жбанчик пива оставался? – подмигнул Максимка. – А не то – цельных два? Как, атаман, не возражаешь?

Онцифир не возражал. После бани да опосля каши можно и пива попить. Ночку поспать в тепле, денек отдохнуть – и снова в путь-дорогу, панов искать…

– Акулька, а винца не осталось? – не унимался Максимка.

– Винцо-то есть, да не про твою честь, – отрезала Акулина, но, посмотрев на атамана, испуганно спросила: – Доставать, а?

– Давай, – разрешил Онцифир, и расцветшая баба ринулась к двери.

– Зря. Бить ее надо, б…дь такую, а не похвалу строить. Ишь, каша вкусная… А хрен ли ей невкусной-то быть, коли с лисятами да с мясцом? Избалуешь бабу, – закряхтел озадаченный Мичура.

– Бабу не бить – самому не жить! – изрек Максимка и заржал.

Онцифир только махнул рукой – лупил стряпуху, если замечал, что пьяная, но сегодня бить было не за что. Если бы не дед, так и не заметили бы, что с похмелья.

Пока Акулина бегала, дед разливал пиво. Себя и бабу обнес. Баба – обойдется, коли мужикам мало. А себя обделил, потому что по ночам часто вставать приходится. А не ходить – сноха орет, что вони много…

Выпили. Второй жбан атаман открывать не разрешил, а велел попридержать до завтра. Завтра, как выспится народ, опять баню топить, а жбанчик – как найденный будет!

Акулина принесла скляницу с добрый гарнец, вытащила береженые чарки, оставленные с прошлой добычи, выставила миску с квашеной капустой. Подумав, добавила пяток луковиц.

– Ну, за здоровье, – осушил свою чарку атаман и бросил в рот щепотку капусты. Выпили, зачмокали капустой, захрустели луковицами.

– Надобно, чтобы между первой и второй стрела не пролетела! – засуетился Максимка, а атаман благодушно кивнул.

– Евфимию больше не наливай! – строго сказал Никита, кивнув на сына, задремавшего от сытости и выпитой чарки.

Максимка кивнул – знаю, мол, самим мало! Выпив и снова захрустев, мужики заговорили. Видимо, все думали об одном и том же…

– Стоило Павлуху-то одного оставлять? – поинтересовался Матюшка Зимогор.

– А я что, силком его потащу?! – окрысился атаман. – Говорил. Так ведь ему, дурню, хоть кол на голове теши.

– Да это я так, – миролюбиво пожал плечами Зимогор. – Вольному – воля. Только ежели жив Павлуха останется – гнать его надобно в три шеи…

Атаман кивнул. Матюшка, даточный человек, послуживший в обоих ополчениях – и у Ляпунова, и у Пожарского, был у атамана правой рукой. Или, по-новомодному, – есаулом.

– Почему гнать? – удивился Максимка, едва не пролив вино. – Он же не к бабе пошел, а ляхов ловить.

Онцифир, поглядев на есаула, кивнул – скажи, мол, почему…

– Гнать надо, потому что приказ не исполнил, – степенно пояснил Матюшка. – Онцифир Митрич что приказал? Приказал – в стан возвращаться. Стало быть, должен всякий его приказ исполнять. А Павлуха, почитай, что убег… У Пожарского, если убег не в бою, – порка положена.