– Ладно, бояре, простите старика, коли обидел, – вздохнул князь. – Сам знаю, что не дело творю, а вот, поди ж ты… Я не на вас, а на себя злюсь. Не хочу я к Владиславу ехать, а надо!

– Подожди-ка, Федор Иванович! Присягу не ты один давал – все давали. Ну, почти все… – поправился Романов. – А что Владислава в Москву звал, так опять-таки – не ты один грамотку с Жолкевским подписывал…

– Так и я подписывал, – хмыкнул Шереметев. – И Мезецкого там подпись стоит. А я вот, хоть и подписывал, но за королевича воевать не пойду! А сам-то ты недавно говорил – вот, мол, каков молодец князь Данила! Не убоялся присягу с себя прилюдно снять…

– Так ты князя Данилу со мной не равняй, – хмыкнул Мстиславский. – Что Мезецкий-то? Молод еще. Какой с него спрос? Он же не сам по себе, а по приказу Думы боярской ездил Владислава звать. Всего и делов, что подпись под челобитной поставил. А я? Кто Шуйского Василия с престола свергал, а? Я! Кто Тюфякину велел, чтоб царя в монахи постриг? Опять же – я! А кто придумал Владислава на русский престол возводить? Я – князь Мстиславский! Так что же теперь, мне на попятную идти?

– Князь Федор! – попытался увещевать старика Шереметев. – Сколько лет-то прошло, как мы Владислава на престол звали, да пустому трону кланялись – четыре, если не пять? Никто из бояр да князей и ухом не повел, а ты…

– А что я?! – снова вспылил князь. – Я за других не ответчик. Не хочу, чтобы на старости лет переметной сумой звали. Мол, просил Владислава на престол, а как до дела дошло – так и в кусты…

Романов и Шереметев стали подниматься из-за стола. У дверей, вместо положенного поясного поклона, оба боярина ограничились кивком головы. Мстиславский, коего такое пренебрежение вельми задело, едва не вспылил, но, взяв себя в руки, кивнул ответно, а когда гости уже стали выходить за порог, вдруг сказал:

– Вы уж, бояре, меня строго-то не судите. Иначе честь не позволит.

– Ну, Бог тебе судья, Федор Иванович, – сказал Романов, надевая шапку. – А мы-то что… Кто мы такие, чтобы тебя судить?

Выйдя из душного терема в зимнюю свежесть, тучный Федор Шереметев вдохнул всей грудью:

– Эх, хорошо!

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего не выходили. Мезецкий, поди, уже кровь проливает, а мы тут, как две клуши, – хмыкнул Романов, забирая из рук холопа повод. И, вскакивая в седло, боярин не выдержав, выругался: – Мать его, в деда и в душу за ногу… честь ему, видите ли…

– Вот-вот, – кивнул Шереметев, поправляя сбившуюся подпругу. – А чего он ехать-то навострился, я не понял?

Федор Иванович только вчера вернулся из дальней вотчины, где собирал хлеб и деньги для Мезецкого, и последних новостей не знал. Собирался с утра ехать к Романову, но тот сам перехватил друга. Поговорить бояре еще не успели.

– Сподобился-таки царь-царевич наш с батькой воевать… – пояснил Романов. – Гонцы от Владислава третий день по Москве шастают. Струсь, он раньше только денег просил, а теперь бояр чуть не за бороды таскает – вынь да положь ему боевых холопов, а то и детей боярских!

– Дулю ему с маслом! – фыркнул Шереметев, трогая коня.

Когда бояре и их холопы уже выезжали за ворота, позади вдруг раздался голос Мстиславского:

– Эй, бояре, постойте-ка! Возвернитесь-ка на час!

Обернувшись, Романов с Шереметевым глазам не поверили – старый князь, с непокрытой головой, забыв о приличествующей его чину и возрасту важной медлительности, едва не бегом спускался с высокого крыльца…

– Холопов-то, небось, князю Даниле хотели просить? – с грустной улыбкой спросил князь Мстиславский.