– Тимошка, открывай, – выкрикнул Иван Никитыч, постучав в двери.

– Батюшка-боярин, да никак ты! – раздался старческий голос, и послышался скрип отодвигаемых запоров. – А мы уж не чаяли тебя в живых-то увидеть! Вот радость-то! – лепетал дед, обнимая хозяина.

– Ладно, дядька, ладно… – отстранил Романов старика и с беспокойством спросил: – Что тут творится-то?

– Так че творится-то! – заплакал дед. – Как ты уехал, так почти сразу ляхи пожаловали, в ворота ломились, тебя требовали. Семка-привратник их не пустил, так они его через окошечко застрелили, а ворота соломой обложили и подожгли. А матушка-боярыня приказала всем конюхам и мужикам дворовым пищали, что нашлись, в руки брать, да у окон становиться, чтобы в ляхов стрелять. Ну, мне-то, старому, уже и пищаль-то не поднять, дак я тут, у входа караулю…

– А детки где? А боярыня с княгиней? – спросил Иван Никитыч.

– Детки все в погреб отосланы, как боярыня Анна велела. А сама матушка наверху, в верхней светелке. Она, вместе с матушкой-княгиней, в ляхов стреляет, – сообщил старый холоп и укоризненно покачал головой: – Ты бы, батюшка, сказал бы им, что не бабье это дело – из пищали-то палить. Что Даниил Иванович-то, князь Мезецкий, скажет, коли узнает?

– Ай да бабы! – заржал боярин Шереметев. – Ну прям богатырши…

– Ноги уносить надо, – проворчал Иван Никитыч.

– Надо-то надо, только как? – хмыкнул Шереметев, отсмеявшись. – Через ту щель, в которую мы лезли, коней с возками не выведешь. Верховыми-то не повезешь. Да и сколько увезем, на семи конях?

– Хоть пешком, да надо уходить… Ни в тереме, ни на Москве нам делать нечего.

– Ну, зачем же пешком? – возразил Шереметев. – Щас парней отправлю – пущай ко мне едут, лошадей запрягают. Только бабам скажи, чтобы барахла много не брали, – у меня только две кибитки остались. Дай Бог, чтобы народ влез.

– Добро, – кивнул Иван Никитыч. – Ты иди, а я тут пока…

Речь боярина прервал выстрел.

– Ну, вот опять боярыня с княгинею палят! – задрал голову вверх старый холоп, словно надеялся что-то увидеть в низком бревенчатом потолке. – Иди, боярин-батюшка, настрожи боярыню…

Иван Никитыч пошел наверх, в маленькую светелку – даже не светелку, а чуланчик, в котором можно спать по теплому времени, – притулившуюся под самой крышей. Этот чуланчик был памятен с самого детства. Когда-то таскал сюда игрушки, прятался от старшего брата Федора, ежели тот собирался драть уши. В этот чуланчик, когда подрос, его заманила разбитная холопка. Боярин до сих пор помнил, как ему было страшно, зато потом – хорошо!

Взобравшись на чердак, Иван Никитыч подошел к дверям светелки и обомлел: около окошечка стояла своячница – княгиня Мария, жена князя Мезецкого, с мушкетом в руках. А собственная супруга, дородная боярыня Анна, на пару с сенной девкой заряжали саженную пищаль. Холопка с усилием удерживала ствол, а боярыня, пыхтя и отдуваясь, неумело орудовала шомполом, утрамбовывая порох. При этом боярыня Романова говорила такие слова, которые ей и знать-то не полагалось. Княгиня Мезецкая время от времени косилась на соратниц и покрикивала:

– Нюшка, бестолочь! Ты как шомпол-то в ствол тычешь? Ты же не капусту толчешь!

– Ты, матушка-боярыня, шомполом-то тверже тычь, тверже… – подсказывала и холопка.