– Похоже, – кивнул Иван Никитыч. – А еще похоже, что решили король с королевичем всех извести, кто против них идет. Договорились батька с сыном.

– Как это они договорятся, коли сын супротив отца идет? Нет, не должны бы… – покачал головой Шереметев, а потом, подумав немножко, вздохнул: – А может, договорились. Оно ведь как – свои собаки грызутся, а чужая – не мешай. Чего б им против нас-то не договориться…

Первую ночевку решили сделать, когда проехали верст двадцать. Солнце стояло высоко, и до сумерек оставалось часа два. Можно бы проехать еще, но Романов решил, что на сегодня хватит. И людям (среди которых бабы и дети), а особливо – коням надобно втянуться в дорогу. Завтра можно встать пораньше и проехать побольше – верст сорок, отдохнуть в Троице-Сергиевой лавре. Или, чтобы времени не терять, свернуть на ярославскую дорогу, проехать двадцать верст до вотчины боярина Шереметева и уже потом, с новыми силами, выехать на Костромской почтовый тракт, к Ипатьевскому монастырю.

Место было хорошо знакомо – речка Химка, где стояла богатая деревня Куркино – вотчина патриархов и постоялый двор. От деревни осталось несколько обгоревших срубов, а от постоялого двора – пепелище, поросшее высокой крапивой, пробивавшейся сквозь снег. Выбрав для стоянки амбар (без крыши, но хоть стены уцелели), Романов приказал заводить внутрь повозки, а коней привязать рядышком. После ужина, сотворив молитву, все улеглись спать. Иван Никитыч не поленился, обошел лагерь, проверил караульного, послал сменить верхового. По уму, стоило бы еще съездить и самому глянуть, но пожалел коня. За день боярин устал как собака, и потому хотелось одного – спать и спать…

Вернувшись в амбар, Иван Никитыч посмотрел на прижавшихся друг к другу домочадцев – жену, сына и дочерей. К горлу подкатил комок – случись с ним чего, они-то как? Как они без него-то будут жить?..

Иван Никитович снял с себя шубу, положил ее сверху, стараясь, чтобы хватило на всех, а сам, подкинув хвороста в огонь, свернулся клубком у костра, пытаясь сберечь тепло. Ночью ударил мороз, и, как ни сворачивался боярин, все равно замерз. Потому Иван Никитыч так и коротал ночь – сидел у костра, подбрасывая хворост, вставал, проверяя караульного, растолкал одного из холопов и отправил сменить дозорного на дороге – всю ночь был при деле. Зато поутру, когда надо было вставать, Романов едва не заснул и чуть не свалился носом в костер.

За ночь никто не напал и никто не замерз. Кашу варить было некогда, и, наскоро замесив во вчерашнем ведре муку с водой, испекли на углях лепешки. Неказистые, грубые, но – сытные.

– Что делать-то, Иван Никитыч? Девки с соплями… Никитка кашляет – не дай Бог, разболеются! – грустно сказала Анна.

– Ладно, – кивнул Иван Никитыч, который и сам был бы не прочь поспать как человек, а не как бродяга. – В Лавру поедем! Отсюда сорок верст, за день пешком дойти можно.

– В Лавру? – расцвела боярыня. – Уж не помню, когда я последний раз в Лавре-то была… То война, то осада…

Вокруг Троице-Сергиева монастыря уже давно не было дремучих лесов, через которые когда-то ходил преподобный Сергий. За два столетия почти все деревья были вырублены, а поля распаханы. Но в последние годы пашни и нивы было некому возделывать.

– Гляди, как поля-то заросли, – повел Шереметев нагайкой, указывая на убеленные снегом поля, поросшие ольховником и ивняком. Слегка развернувшись в седле, Федор Иванович вгляделся назад и выругался:

– Едрит твою в дышло…

– Ты чего? – всполошился Романов и, по примеру родича, обернулся назад.

Следом скакали верховые, растянувшиеся в цепочку.