– Будь здрав, брат Авраамий. Чего в темноте-то сидишь?

Келарь прищурил глаза, углядел нового игумена – отца Иринарха. С его появлением тесная келия стала еще меньше.

– А чего свечи-то зря жечь? – равнодушно отозвался Авраамий. Спохватившись, встал, поклонился владыке и, с трудом разогнувшись (поморщился, услышав скрип в пояснице), подошел к настоятелю, склонив голову: – Благослови, отче!

Отец Иринарх, еще без должной сноровки, вздел десницу в пасторском благословлении, а потом поприветствовал, как равного – щека к щеке.

Всмотревшись в лицо Палицына, отец Иринарх покачал головой:

– Да, брат… Краше в домовину кладут. Слышал, в трапезную не ходишь, в келии пищу не принимаешь. Никак, к Великой Схиме готовишься?

– Благословишь, отче? – с надеждой спросил Палицын.

– На Великую Схиму? – переспросил игумен, присев на жесткое ложе и выставив вперед посох. Подумав, сказал: – Благословить-то благословлю… Только всему свое время. Как же ты схиму принимать собираешься, ежели послушания не исполнишь? Отец Антоний, царствие ему небесное, когда смерть узрел, сказал, что старец Авраамий урок получил – летопись новую написать, где все должно быть рассказано, как оно было.

– Другие напишут, – глухо отозвался келарь. – Может, лучше меня…

– Напишут, – не стал спорить настоятель. – Лучше, хуже – один Господь ведает. Только не так они напишут, как ты, а по-другому. Знаешь, брат, – улыбнулся настоятель, – отец Антоний, посылал меня разные свары разрешать, что слуги монастырские да крестьяне вели меж собой. Спрашиваю – как все было? Один речет так, другой – эдак. Вроде об одном говорят – да по-разному! Пока до истины дойдешь – сто потов сойдет! Так и потомки наши. Чтобы правду найти, нужно не одну летопись прочесть, а много!

– Прости, отче, – застыдился Авраамий, поняв правоту настоятеля.

– Ладно, Бог простит, – махнул рукой игумен, а потом добавил. – Я ведь не за этим шел. Ты, брат, совсем плох? На солнышко-то выйти сможешь?

– Смогу, – озадаченно ответил Палицын, не понимая, к чему бы такой вопрос, но послушно вышел из кельи вслед за главой обители.

Когда выходили, келарь пошатнулся, но отец игумен подхватил его под локоть.

– Ишь, отвык брат, от свежего-то воздуха. Да и отощал, прости Господи, будто пес бродячий! Чревоугодничать – грех, но и о плоти беспокоиться нужно. Может, кликнуть кого, чтобы тебя на руках отнесли?

Ну уж нет! В старце сразу же взыграла гордыня, и, позабыв о возрасте, телесной слабости и душевном недуге, он едва не припустился вскачь.

Идти пришлось недолго – до трапезной. Игумен остановился, пропуская гостя.

– Не знаю, осталось ли чего – братия-то уже откушала… Может, уважат игумена, корочку хлебную вынесут, – пошутил отец Иринарх, открывая дверь.

Послушники, коим нынче выпал урок подносить еду и мыть посуду, со всех ног кинулись под благословление настоятеля и, получив оное, подходили под руку к Авраамию. Келарь, поначалу растерявшийся, вспомнил, что он, старец Троице-Сергиевой лавры, имеет сан иеромонаха и, стало быть, вправе благословлять.

– Пост нынче, Великий, но для больных можно уступку сделать, – сказал настоятель, а когда перед ним вырос послушник, кивнул: – Принеси брату Авраамию, что для болящих сготовлено.

Через мгновение были поставлены глиняные миски с просяной кашей: для настоятеля – из цельных зерен, с каплей льняного масла, а для Палицына – из мелко намолотых, с кусочками рыбы.