– Смотри, вот как надо пыж-то вставлять! – Не выдержав, княгиня отставила свое ружье и, взяв у боярыни шомпол, в два приема затолкала в ствол пыж. – Вот, теперь пуля плотно сидит, как надо!

– Кхе-кхе, – кашлянул Иван Никитыч, давясь хохотом. – Не помешал, государыни мои?

– Ой, Иван Никитыч, напужал-то как! – подпрыгнула Мария, а Анна смущенно потупилась…

Боярыня едва не закричала от счастья и еле сдержалась, чтобы не кинуться на шею мужа… Да и самому Ивану Никитычу хотелось обнять жену, но он ограничился тем, что погладил Анну по щеке, а та на короткое мгновение прикрыла своей ладошкой руку супруга.

Романов, легонько отстранив куму, выглянул в окошечко – и ничего, кроме неба и пламени, не увидел.

– Девки, а вы в кого палите-то? – поинтересовался боярин. – Ляхов-то тут не видно…

– Да мы так, для острастки, чтобы не лезли, – виновато сообщила супруга.

– Так они пока и не полезут. Дождутся, пока ворота не прогорят – тогда и пойдут. Стрелять надобно со второго яруса. Оттуда и бить хорошо, и ляхи – как на ладони.

– Ну так мы туда мужиков отправили.

– Молодцы, – похвалил боярин и, забирая у жены тяжеленную, в добрых два пуда, стенобитную пищаль, хмыкнул: – Вы где эту железяку-то откопали?

– Внизу лежала, в подполье, – пояснила боярыня. – Когда деток туда проводили, нашли. Я и решила – чего добро-то валяется? Мы ведь все ружья холопам отдали. А что, нельзя было?

– Эта пищаль уж лет двадцать, как в подполье лежит. Вон, все ржавчиной изъедено… Ее мой батька откуда-то из похода приволок, а потом бросил. Как хоть дуло-то не разорвало? – покрутил Романов головой, укладывая ружье на пол. – Ладно, девки, давайте-ка вниз ступайте. Воевать пока не с кем…

Еще раз выглянув в оконце, боярин заметил, что огня уже не видно. Стало быть, с минуты на минуту надобно ждать ляхов.

Поторапливая женщин легкими шлепками пониже спины, Иван Никитыч поинтересовался у Марии:

– Княгинюшка, ты где стрелять-то училась? Неужто Данила Иваныч обучил?

Мезецкая, умудряясь нести на плече мушкет и придерживать подол длинной юбки, смутилась, превращаясь из воительницы в застенчивую молодую бабу:

– Вотчина-то батюшкина – на самом краю Орловского уезда, а там, что ни год, татары объявлялись. А Данила Иваныч мушкет подарил.

– Ишь ты, – покачал головой Иван Никитыч, рассмотрев ружье – точно, не из его запасов. – Кто бабе жемчуга да бархаты дарит, а кто – мушкеты аглицкие…

– Мушкет этот я сама у Даниила Ивановича попросила, – сказала Мария, словно оправдывая мужа. – Он ить в разъездах постоянно был, а мне с оружием-то поспокойней.

Из-за спины княгини вышла супружница – боярыня Романова:

– Злишься, Иван Никитыч? – спросила, погладив мужа по руке.

– Да не злюсь я… – в сердцах вымолвил Романов. – Просто зло берет! Что ж это за жизнь-то такая, коли жена боярина, да не самого последнего! – в своем собственном тереме должна в кого-то стрелять?! И добро бы еще, если бы терем в дремучем лесу стоял, а не во граде-столице… А теперь вот еще и из дома, где пращуры жили, бежать придется, словно татю какому…

…А бежать-таки пришлось. Пока бабы выводили из терема детей, крадучись, уходя к заветной дыре в частоколе, боярин Романов вместе с Шереметевым и холопами отстреливались от ляхов. Хотя «отстреливались» – сильно сказано.