Марита пристально смотрела на него. Она не могла заговорить, пока рядом с ними находился Мэтсис, но пыталась удержать его внимание, заставить его понять то, что она собиралась сказать, когда они были одни в каюте. Он покрутил головой, но не смог найти вокруг ничего, способного вселить надежду. Он был все так же крепко связан, а она и вовсе обездвижена.

Примерно полчаса Мэтсис лежал на койке, глядя на женщину, затем поднялся и вышел на палубу. Уайлд посмотрел на Мариту. Она терлась о мачту, пытаясь развернуться.

— Джонас, — прошептала она. — Я хочу дотянуться до косынки пальцами ног и перебросить ее на тебя. Джонас…

В каюту спустился Стерн. Он повесил дождевик в шкаф, вытер полотенцем лицо и волосы и сел на койку. Выглядел он устало.

— Костич, вы дура, — сказал он. — Людям обычно хочется, чтобы их помнили героями. Умереть действительно неприятной смертью и затем исчезнуть без следа просто глупо.

Марита облизала губы. Уайлд изловчился и наконец увидел платок, который лежал на полу, возле койки, менее чем в восемнадцати дюймах от бедра Мариты.

— Человек, придумавший этот метод, — продолжал Стерн, — верил, как я уже говорил, в постепенное усиление боли. Он бы начал с мизинца на ноге, затем перешел на соседний палец и так далее. Затем он поднялся бы по ноге к бедру. Если бы и этого оказалось недостаточно, он принялся бы за другую ногу. Он утверждал, что при таком методе жизненно важные органы и мозг остаются нетронутыми, в то время как медленно накапливающаяся масса боли заставляет жертву заговорить. Возможно, он был прав, но это очень длительный процесс, и потом, он был скорее ученым, а не следователем-практиком. Его больше интересовала способность разума противостоять боли, а не получение ответов.

Уайлд увидел, как напряглись мускулы на шее у Мариты.

— Но я считаю, что форма допроса должна соответствовать личным качествам допрашиваемого. Мне кажется, что вы, как натренированный агент, способны противостоять медленно усиливающейся боли довольно долго, даже если в процессе этого ваша прекрасная фигура в какой-то степени пострадает. Поэтому я считаю нужным сломить вас внезапным, очень жестоким шоком, который не только причинит боль, но и уничтожит вашу красоту безвозвратно и навсегда.

Он открыл канистру, засунул туда указательный палец и нарисовал вокруг левого глаза Мариты жирный круг.

— Когда я чиркну спичкой, вы больше не будете видеть этим глазом, а на его месте останется лишь черная воронка. Но горящему кругу придется преодолеть некоторое расстояние, прежде чем сделать дело, что займет несколько секунд. Эти секунды покажутся вам вечностью, Костич. Вы почувствуете невообразимую боль и увидите пламя так близко, как еще никому не удавалось, и именно это пламя станет вашим последним зримым образом.

Он поиграл коробком спичек.

— Хотите, чтобы я зажег?

Марита тяжело дышала.

Стерн зажег спичку и прикрыл ее руками.

— Расскажите ему то, что знаете, Мари, — сказал Уайлд. — Это не так важно.

— Джонас дал вам хороший совет, Костич, — подтвердил Стерн.

«Реджина А» задрожала, встретившись со шквалом. На мгновение она отклонилась от курса, затем Мэтсис снова выровнял ее, развернув носом к ветру. Спичка погасла.

Стерн улыбнулся:

— Ветер подарил вам еще пять секунд на размышление. — Он зажег следующую спичку. — Держу пари на ваш второй глаз, что вы сообщите мне все, что я хочу знать, через тридцать секунд после того, как она коснется вашей кожи.

Марита закричала. Вся ее выдержка рухнула, ее затопили страх и ненависть. Ее крик заполнил маленькую кабину, перекрыв завывание ветра.

Стерн наклонился вперед.

Марита задыхалась, рыдала, билась головой о мачту.