– Паршивый ублюдок, – прошипела женщина, но ее муж, конечно, не слышал этих слов, обращенных к нему. Снова раздался храп. – Ублюдок, – повторила Саманта, зло сощурившись и кривя рот.

Саманта и Алекс уже долгое время практически не разговаривали, старательно делая вид, что не замечают друг друга. Но Алекс относился к этой «войне нервов» гораздо хладнокровнее. Он не позволял себе срываться, кричать и заниматься выяснением, «кто есть кто в этом доме»; казалось, его вообще не интересует повседневная жизнь жены и детей. Алекс всегда был замкнутым человеком, и эта замкнутость усиливалась год от года, подобно тому как с каждой минутой темнеет небо после захода солнца. Если он и снисходил когда‑нибудь до общения с кем‑нибудь из членов своей семьи, то смотрел на него при этом холодными глазами, в которых отсутствовал малейший интерес к его делам и к нему самому. Это был снисходительно‑вежливый взгляд человека, с которым на станции метро какой‑то странный незнакомец вдруг заговорил о погоде, вот‑де какая она плохая. Ему не интересен ни сам этот чудак, ни его жалобы, но из вежливости он делает вид, будто слушает, хотя на самом деле думает о своем. Так и Алекс Тревор, кто бы из членов семьи к нему ни обратился, смотрел как будто сквозь него. Но обращались к нему крайне редко, когда видели, что он в относительно хорошем расположении духа, потому что в противном случае для него никого вокруг не существовало, словно он был не дома, а один в пустыне. Душа, внутренний мир этого человека были закрыты для его близких. Что касается соседей, тех, кто работал с ним вместе, и просто знакомых, то они считали его человеком скромным и обходительным, хотя и немногословным. Но человек не может носить на лице маску круглые сутки – так и Алекс сбрасывал свою учтивость, ступая на порог своего дома.

Алекс редко поднимал руку на детей, тем более на жену, было такое впечатление, что он не делает этого только потому, что этот малоэффективный (и опасный) метод потребовал бы от него слишком много энергии. Алекс предпочитал никого не замечать, лишь изредка можно было услышать, как он, удаляясь из комнаты, что‑то бубнит себе под нос, явно кроя кого‑то, не угодившего ему, одному ему слышными ругательствами. И никто не мог знать, ЧТО думал мистер Тревор. Пожалуй, стань мысли видимыми наподобие облака, окружающего человека, домочадцам пришлось бы изо всех сил напрягать зрение, чтобы рассмотреть Алекса средь вьющихся, точно рой диких пчел, клубов черного тумана, окутывающего его с ног до головы. Возможно, если бы Алекс позволял себе хоть изредка выплескивать свое зачастую беспричинное недовольство в виде шлепков, подзатыльников или угроз вслух, его скрытность не внушала бы такого страха. Но Тревор предпочитал проклинать всех и вся про себя, в своем мире, куда чужакам вход был заказан. Это вошло в привычку, но однажды вечером эту плотину прорвало.

Он уже забыл, когда в последний раз они с Самантой занимались любовью, хотя и это тоже было для него в порядке вещей.