– Дэнни, Дэнни! Вот ты и открыл глаза, открыл глаза! Отлично, умница. Ты – умница, Дэнни! Хочешь, чтобы у тебя умерла мама? Хочешь? – Лилипут подмигнул ему, все так же продолжая болтать ножками. Дэнни застонал. – Помнишь, как прошлым летом она ударила тебя по лицу и у тебя пошла из носа кровь? И тебе было больно. Тебе было больно, ведь правда, Дэнни? – Он снова подмигнул.

У Дэнни не хватало сил (да и времени), чтобы сбросить с себя оцепенение. Легкие кололо изнутри, точно вместо воздуха туда набросали гвоздей. Осознание того, что Лилипут (и вообще кто‑либо) знает, что в прошлом июле мать разбила ему нос (а ведь это произошло даже не в Оруэлле), придет позже. Но теперь этот факт бледнел в сравнении в тем, что он видел (и слышал). Дэнни знал, что не спит. Это происходит наяву. А Лилипут продолжал говорить, очень быстро, но все же очень отчетливо (его слова, кроме обычного восприятия, доходили до мальчика еще и по‑другому. Они звучали у него в голове):

– Хочешь, чтобы у тебя умерла мама? Она больше не будет разбивать тебе нос, и тебе не будет больно, Дэнни! Хочешь, чтобы у тебя умерла мама? А помнишь, как она чуть не открутила тебе ухо? Помнишь? И тебе снова было больно, Дэнни! Хочешь, у тебя умрет мама, умрет мама, умрет мама, умрет мама, умрет мама… – заладил он, как заклинившая пластинка.

Дэнни был уверен, что, встреть он где‑нибудь в глуши великана, перед котором он сам был бы лилипутом, это не нагнало бы на него такого ужаса, как это мерзкое существо, похожее на большую мутировавшую муху, но выглядевшее (по крайней мере, внешне) как человек, уменьшенный в десятки раз. Это малюсенькое созданьице (где его создали?), сидевшее на столе в комнате Дэнни, болтало ножками, как капризный ребенок. И мальчик исступленно, так, что свет померк перед глазами и их застлали слезы, закричал.

Глава четвертая

1

Уилл Шилдс, направляясь в душ, решил, что жена и сегодня согласится заняться любовью. Уже несколько дней она была в прекрасном расположении духа, а Уилл давно сообразил, что подобные моменты нужно использовать. Не то чтобы Энн не нравился секс, но, когда она была зла или просто чем‑то недовольна, ее лучше было не трогать. В последние годы своими постоянными придирками и раздраженным выражением лица она вообще отбивала у него всякое желание. Вот почему в нечастые (и непродолжительные) периоды благосклонности жены Уилл чувствовал себя по‑настоящему счастливым. Дело было вовсе не в сексе. Может показаться странным, но мистер Шилдс знал, что он человек слабохарактерный, из тех, кого называют тряпкой. Если бы кто‑нибудь обозвал его так, он согласился бы с ним (хотя и обиделся бы). Он не питал иллюзий на свой счет. Он понимал также, что жена не уважает его из‑за этой мягкотелости. Он бы и хотел что‑то изменить, но не мог. Сослуживцы его любили и уважали, но собственная жена, которую он безумно любил, обращалась с ним так, как будто он был совершенно ее недостоин. И все же он готов был благодарить ее уже за одно то, что она до сих пор живет с ним, хотя прекрасно знал, что он является отменным специалистом по графике и его семья живет в полном достатке, не отказывая себе ни в чем. Уилл любил жену до беспамятства, и даже если она была явно не права (а так случалось в большинстве споров), он редко возражал ей. Он видел, что Энн частенько бывает излишне резка с детьми, но успокаивал сыновей, потому что любил жену.