Сколько принцесса стояла так – пять минут или пять лет, я не могу сказать, но вот, наконец, она упала лицом вниз.

Мара подошла к ней и стояла, глядя на нее сверху вниз. Огромные слезы текли по ее щекам и падали на женщину, которая никогда не плакала, и даже не собиралась.

– Сменишь ли ты теперь тот путь, по которому шла до сих пор? – наконец, произнесла Мара.

– Почему он сделал меня такой? – задохнулась словами Лилит. – Я сама сделала бы с собой… О! Совсем другое! Я рада, что это он сотворил со мной, а не я сама! Это он один виноват в том, что я превратилась вот в это! Никогда бы я не сделала такой ужасной вещи! Он сделал так, что я смогла узнать то, какой я стала жалкой! Никакой другой мне уже не сделаться!

– Тогда переделай себя сама, – сказала Мара.

– Увы, я не могу! И ты это знаешь, и смеешься надо мной! Много раз я пыталась прекратить эту муку, но тиран сохранял мне жизнь, чтобы я продолжала его проклинать! – А теперь пусть он меня убьет!

Она выплюнула эти слова, словно умирающий фонтан последнюю струю воды.

– Если бы он сделал тебя, – сказала Мара спокойно и медленно, – ты не могла бы его даже ненавидеть. Но он не делал тебя такой. Это ты сама сотворила с собой все это, и сделала себя такой, какая ты сейчас есть. Но возрадуйся же – он может тебя переделать!

– Я не собираюсь переделываться!

– Он не станет менять тебя, он лишь вернет тебе то, что ты когда-то потеряла, и сделает тебя такой, какой ты была прежде.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы он что-то со мной делал.

– И ты не хочешь попытаться сделать правильно то, в чем прежде ты ошиблась?

– Нет, не хочу, – ответила принцесса, процеживая слова сквозь стиснутые зубы.

В доме словно проснулся ветер и дул беззвучно, не производя ни малейшего шороха, и вода стала подниматься, и ее волны не плескались и не всхлипывали. Она была холодна, но не сковывала, не парализовала. Она поднималась незаметно и бесшумно. Я не чувствовал ее, пока не заметил, что она поднимается. Я видел, как она поднялась и закачала Лилит. Медленно вода накрыла ее, неспособную сопротивляться, и не схлынула до тех пор, пока не уложила ее на лавку. Затем она быстро стекла куда-то прочь.

Борьба мыслей, осуждающих и оправдывающих, снова началась и пробудила ярость. Душа Лилит была обнажена и открыта для всепроникающего чистого света, который так мучил ее. Она начала стонать, глубоко дышала, а затем шептала что-то, словно в надежде на собственное спасение: ее королевство разваливалось на части; оно разделилось и восстало против себя самого. Какое-то время она ликовала, словно праздновала победу над худшим из своих врагов, и плакала; тут же она корчилась словно бы в объятиях друга, которого ненавидела всей душой, и смеялась, как демон. Наконец она стала говорить о чем-то, что казалось рассказом о самой себе, на языке столь странном, и столь туманным образом, что я лишь местами смог его разобрать. Все же этот язык казался прародителем того, который я хорошо знал, а образы принадлежали тем мечтам, которые когда-то были моими, но были отвергнуты затем, чтобы никогда больше к ним не возвращаться. В этом рассказе то тут, то там попадались вещи, о которых Адам читал из той разъятой рукописи, в нем постоянно поминались существа и силы – как я подозреваю, тоже злые, – с которыми я не был знаком. Она замолчала, и снова ужас зашевелил ее волосы, они то вставали дыбом, то опадали; и с них стекал пот.