– Это, увы, не слезы раскаяния! – сказала она. – Настоящие слезы прячутся в ее глазах. Эти далеко не такие горькие и не такие хорошие. Отвращение к себе не есть сожаление. Все же это хорошо, так как это есть шаг по пути к дому, а попав в руки отца, расточитель забудет то, что прежде так ненавидел. И лишь перед отцом ему не придется отчитываться. Так будет и с ней.

Она подошла ближе и сказала:

– Ты вернешь то, что ты взяла по ошибке?

– Я ничего не брала, – ответила принцесса, выталкивая из себя слова, не обращая внимания на боль, – ибо у меня не было права брать. То, что мне хватило сил взять, подтвердило это мое право. Мара оставила ее.

Мало-помалу моя душа почувствовала в невидимой тьме что-то еще более ужасное, чем то, что до сих пор давало себя почувствовать. Чудовищное Ничто, само Отрицание всего настоящего окутало принцессу, край границы, где живое кончалось и начиналось небытие, коснулся меня, и на одно жуткое мгновение мне показалось, что я остался один на один с Абсолютной Смертью. Это было не так, будто я перестал чувствовать все, что чувствовал раньше, но я чувствовал присутствие Небытия, Принцесса рухнула с сиденья на пол с невероятно громким и горьким криком. Это была реакция Живого на присутствие Погибели.

– Ради милосердия, – вскричала она, – вырвите мне сердце, но пусть я останусь живой!

И лишь только прозвучали эти слова, как над ней и над нами, присматривавшими за ней, сгустилась чудесная тишина летней ночи. Страдание переполнило чашу ее жизни, и рука избавителя опустошила ее! Лилит приподняла голову и осмотрелась. Еще мгновение, и она выпрямилась с видом победителя: она выиграла битву! Она встретила своих духовных противников без страха, и они отступили и были разбиты! С ликующим криком злобного торжества, рвущимся из глотки, она вытянула над головой иссохшую руку, когда ее глаза встретили чей-то жуткий и мрачный взгляд. – На что она смотрела?

Я посмотрел и увидел: перед ней, отражаясь в небесном невидимом зеркале, стояло ее отражение, а рядом с ним фигура существа удивительно красивого. Она вздрогнула и снова беспомощно опустилась на пол. Она узнала чем, предначертал ей быть Бог, и увидела то, что она с собой сделала.

Остаток ночи она лежала совершенно недвижимо.

Когда серый рассвет показался в комнате, она встала, повернулась к Маре и сказала с гордым смирением:

– Ты победила. Дай мне уйти в пустыню, чтобы там плакать о себе.

Мара заметила, что ее смирение и не притворно, и не настоящее. Она посмотрела на принцессу и сказала:

– Что же, можешь начать и попытаться исправить то, в чем ты ошибалась.

– Я не знаю, как это сделать, – ответила Лилит с видом человека, который боится получить ответ, потому что предвидит, каким именно он будет.

– Разожми руку и отпусти то, что в ней находится. Казалось, в Лилит произошла жестокая борьба, но она оставила то, что держала в руке, при себе.

– Я не могу, – сказала она. – У меня нет больше сил. Сделай это для меня, открой ее сама.

Она протянула руку. Она больше была похожа на лапу, чем на руку. Мне показалось, что я понял, почему она не может ее разжать.

Мара даже не взглянула на нее.

– Ты должна сама это сделать, – тихо сказала она.

– Я же говорю, что не могу это сделать!

– Ты сможешь, если захочешь, конечно, не сразу, но если будешь к этому настойчиво стремиться. Ты не перестала еще хотеть делать то, что ты творила; ты еще даже не намереваешься перестать это делать!

– Осмелюсь возразить, это ты так думаешь, – вспыхнув, высокомерно возразила принцесса, – но я-то знаю, что я не могу разжать свою руку!

– Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь себя, и я знаю, что ты можешь это сделать.