В воздухе звучала музыка Земли. В ней был шум волн и звон капели, свист ветров и рев ураганов, пение соловьев и крики морских гигантов. Это была музыка жизни, могучая и в то же время нежная и тонкая, как сентябрьская паутина. Она серебрилась ледяными кристаллами и шуршала песком, перекатывалась камнепадом и мягко ступала рысьим шагом. Что-то человеку казалось в этой музыке знакомым, что-то он слышал впервые, и потому вслушивался в нее, как в голос бабушки в детстве, когда она рассказывала сказки о далеких землях и великих подвигах героев былых времен, от которых остались только эти сказки. Сердце его замирало и перескакивало с удара на удар, как девчонка перескакивает с камня на камень, перебираясь через быструю речку.

Долго он любовался Землею, приплясывая от увиденного и услышанного. Засмотрелся так, что не заметил, как высокая гора, стоящая среди заснеженных хребтов на окраине великой страны, подошла вплотную и ударила его ледяной вершиной. Свет померк в его глазах, он слетел с холма и больше уже никогда не пришел в себя.

Над ним с погребальными песнями прошли Уран, Сатурн, Юпитер, Марс, Венера, Нептун, Плутон. Они пели низкими голосами, как когда-то пели над могилами героев, в чьих силах было менять вращение небосвода и пути планет, перешагивать горы и переступать океаны. Но это был всего лишь маленький человек, рванувшийся из своей земной скорлупы и погибший. Зачем он был им нужен? Почему опечалил их своей смертью?

На земле у холма пошел снег, и планеты стало хуже видно. Правда, смотреть на них было уже некому — все люди спали, а Семен лежал у подножия холма. Снежинки маленькими звездочками падали на его открытое лицо и забывали таять.

Лиса из-под снега выкопал Мухомор. Сейчас он был похож на обломок толстого дерева, вырванного с корнями. На этих корнях, с налипшим на них снегом и землей, он и передвигался. Со ствола местами отпала кора, обнажив гладкую темную древесину — тело лешачка. В верхней части ствола были две глубокие трещины, из темноты которых светились зеленые огоньки глаз. Чуть ниже торчал сучок, служивший носом и очень напоминавший при этом клюв.

Мухомор тихо подошел к лисовой лежке и стал, осторожно поводя корневищами, разгребать снег. Сначала он работал самыми толстыми корнями, потом, когда подобрался близко к спящему, стал копать корешками потоньше, и когда совсем откопал Лиса, начал осторожно обмахивать его тонкими, как нити, корневыми волосками. Через некоторое время тот лежал совершенно очищенный от снега, как будто никогда в жизни туда и не зарывался. Мухомор залюбовался делом своих корней.

— М-м, хорошо, — довольно пробурчал он себе под нос, словно только что сам слепил Лиса.

Вдруг сзади него с елки обрушился водопад снега и он, неуклюже переваливаясь, обернулся посмотреть, в чем дело — как и все лесные жители, он был ужасно любопытный. Снег с тихим шуршанием понесся вниз, поднимая облака серебряной пыли, и с тихим уханьем упал на землю. Мухомор одобрительно поскрипел и повернулся обратно. Лиса в раскопанной лешим яме уже не было.

— Ох, желудь, — скрипнул он и испуганно завертелся.

От Лиса можно было ждать какой угодно пакости, и он не хотел попадать впросак. Он оглядывался по сторонам, непонимающе шевеля корнями, когда на него откуда-то сверху скатился хохочущий бес. Он ухватил лешачка за нос и заверещал стаей синиц, сидя на его голове.

— Скрип — скрип, — запричитал Мухомор, качаясь под тяжестью Лиса, а он сплясал что-то на нем и, заливаясь смехом, слетел в сугроб.

— У-у, древоточец, — пригрозил лешачок бесу корнем. — Чуть не сломал…

— Смотри, с тебя аж кора от страха посыпалась, — показывал на него пальцем из сугроба тот. Потом фыркнул, отряхнулся от снега и спросил. — Ищешь что, сухостой, али так просто заблудился.