— Этот гандон, — кивает на Костика, — мои стельки порубил.

— ?

— Я ж их вчера на пенёк сушиться положил, — взмах руки в сторону коряги у костра, — а это хуйко на моих стельках дрова колет. Во шо от стелек осталось.

Осталось, честно говоря, всё то же самое. Только мелко нарезанное. Топориком для разделки цыплят. Широкая улыбка — еле терплю, зубы стискиваю, сдерживаю хохот. А Костик, окрылённый моей реакцией, опять пытается хохмить:

— Кабан, не расстраивайся. Раньше у тебя две стельки было, а теперь? — Костик задумчиво рассматривает деяния своих рук. — А теперь тридцать две.

— Как минимум, — встряёт Юра.

— Да они у тебя размножаются не по дням, а по часам, — добавляю сквозь смех. — Как кролики.

— Наверное, те, первые, были мальчиком и девочкой, — опять Юрик, — А потом они промокли, и в них проснулось половое влечение.

— И половое созревание, а вода была катализатором. Знаешь, ведь всё из-за жидкостей.

— Гормоны взыграли и…

— Они делением размножаются…

— Не-а, почкованием…

— А по-моему, воздушно-капельным…

— Как в анекдоте инопланетяне: бз-з-зыы! — Юра тыкает меня пальцем под рёбра.

Кабан огорчённо сплёвывает и уходит, прихватив с собой кроссовки. От греха подальше. А то вдруг они тоже размножатся начнут?

А мы идём по воду.

Тропинка, спуск, подъём. Умывальники — наши родники. В умывальниках не вода, а минералка: мощный, до пузырей, напор с огромным количеством микроэлементов, придающих жидкости модный рыжий цвет и мягкий металлический привкус. Набираем.

Окидываю взором лагерь — ностальгия, ага: рядом совсем эМЖо «Зелёный домик» (название, конечно, произошло от синего окраса строения), дальше — корпуса, столовая, волейбольная площадка, лавочки, турник, флагшток, возле которого однажды ночью…

* * *

Ночь разбивает квазисонную тишину знакомым с детства хитом. Играет Гимн Советского Союза.

— Про дружбу народов слегка погорячились.

— Покурим, — соглашается со мной Кабан.

Аккуратно выползаем на балкон. Изучаем обстановку, вдохновенно превращая табак в пепел. Возле флагштока, освещённого фонарём и славного ежевечерними линейками, что-то происходит. Опаньки, это ж наши учителя!

Выстроились в шеренги, руки застыли в пионерском салюте, на шеях повязаны алые галстуки — где откопали? — столько лет прошло, мой давно тряпочкой для вытирания пыли прохудился.

По тросику, натянутому вдоль мачты, рывками подымается…

— Олег, шо это… красное?

— А, это они вчера у Бровы экспроприировали. Видел, у него шорты были, из флага «Победителю соцсоревнования» сшитые, с Кремлём на жопе? Так вот это те шорты и есть.

— Шорты?!

— Шорты.

— А чего это они? — а в голове: путч, заговор, секта, массовый психоз…

— Они на шашлыки собрались, я сам слышал. В столовой неделю уже мяса не дают. А перед шашлыками, видать хорошо подкрепились. Водочкой.

— А-а-а, — успокаиваюсь: коль подкрепились, значит норма, а я-то, фантазёр, ёлы…

Гимн смолкает. Шорты в предельно-подъёмной точке провисают спустившим членом: ещё красным, но уже вялым вследствие полнейшего штиля, или по другой политической причине.

Учительницы с трудом различимого женского пола — медлительные коровы! — покачивают обширными ягодицами в направлении посадки.